Плотная толпа. Стоит единым монолитом. Не шевелится. Смотрит тысячеглазо на сцену. Ни одна эмоция не отражается на лицах. Над нею так же недвижимо застыли в воздухе сотни наполненных гелием воздушных кораблей, ракет, зверей и шаров.
Музыка бухает в уши, дергает, будто за веревочки, руки-ноги певца. Тот старается не вглядываться в массу, чтобы не сбиваться с ритма, не замораживать движения под ледяным спокойствием зрителей. В его голове мелькают планы:
- Отработаю программу и уеду. Никаких дополнительных номеров.
- Ну что ж они такие равнодушные?
- Идиоты тупорылые, их хоть учили улыбаться?
- Сокращу программу, хватит с них и половины.
- Чтоб я еще хотя бы раз сюда приехал? Да ни за какие два лимона!
Две дородные бабки пробрались вблизь сцены и громко приняялись обсуждать певца:
- Плохо поет, наша Машка в сто раз лучше эту песню выводит.
- Старый какой, зачем его приглоасили?
- Дергается как клоун, и это называется танец?
- Морда черная, как у последнего колхозника. Мог бы и выбелить себя ради сцены.
В этот момент над толпой взвился крик. Он был настолько пронзительным, что заглушил динамики. Зрители повернулись к сцене задом и стали внимательно наблюдать за развитием событий:
- Чего прешься? Отвали! Стой, где стоял! Не видишь? Ребенок!
В центре пьяной на 90 процентов и потому плохо держащейся на ногах кучи тел и в самом деле оказалась коляска с ребенком. Ее заслоняли от напирающих зрителей трое мордатых юношей с пудовыми кулаками и две огромные бабищи (одна из них, судя по всему - мать). Половину концерта они с легкостью очищали вокруг себя пространство, обороняя коляску с двухмесячным (не старше) малышом. Но противостоять многотысячной толпе, привлеченной к сцене эротичными па полуголой красотки на подтанцовке, им не удалось. Поэтому прибегли к последнему средству: крику.
- Ребенок! Ребенок! - заволновались зрители. Им удалось образовать коридор, в который вытолкнули агрессивных защитников вместе с коляской. Те еще что-то кричали, стараясь удержаться на отвоеванном было пространстве. Но толпа решила иначе: малышу в середине делать нечего. Нечего здесь делать и сопровождающим его взрослым.
Выплюнув на край площади инородные тела, живая масса вновь обратила внимание на сцену. Певец уныло заканчивал очередной номер.
Подчеркнуто изящно поклонившись, он развернулся и направился к выходу.
- Ублюдки! - процедил сквозь зубы в адрес хуторян.
- Закончил с вытьем? Вот и славно, будем смотреть на наших девушек! - раздался бодрый выкрик откуда-то из гущи. На сцену выпорхнули дебелые девицы с обесцвеченными по деревенской моде волосами и в собственноручно сшитых платьях по прошлогодней моде. Они затянули застольную, местного поэта и композитора. Толпа патриотично заулыбалась и с удвоенной силой принялась пить.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями тёплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого,
шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали
всё пришедшее после.
Все мысли веков,
все мечты, все миры,
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей,
все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек,
все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей
дул ветер из степи...
...Все яблоки, все золотые шары.
Часть пруда скрывали
верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей
и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды
ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
От шарканья по снегу
сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной
снежной гряды
Всё время незримо
входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге,
чрез эту же местность
Шло несколько ангелов
в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
– А кто вы такие? – спросила Мария.
– Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
– Всем вместе нельзя.
Подождите у входа.
Средь серой, как пепел,
предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет,
как пылинки золы,
Последние звёзды
сметал с небосвода.
И только волхвов
из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий,
в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени,
словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках,
немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья,
смотрела звезда Рождества.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
