Плотная толпа. Стоит единым монолитом. Не шевелится. Смотрит тысячеглазо на сцену. Ни одна эмоция не отражается на лицах. Над нею так же недвижимо застыли в воздухе сотни наполненных гелием воздушных кораблей, ракет, зверей и шаров.
Музыка бухает в уши, дергает, будто за веревочки, руки-ноги певца. Тот старается не вглядываться в массу, чтобы не сбиваться с ритма, не замораживать движения под ледяным спокойствием зрителей. В его голове мелькают планы:
- Отработаю программу и уеду. Никаких дополнительных номеров.
- Ну что ж они такие равнодушные?
- Идиоты тупорылые, их хоть учили улыбаться?
- Сокращу программу, хватит с них и половины.
- Чтоб я еще хотя бы раз сюда приехал? Да ни за какие два лимона!
Две дородные бабки пробрались вблизь сцены и громко приняялись обсуждать певца:
- Плохо поет, наша Машка в сто раз лучше эту песню выводит.
- Старый какой, зачем его приглоасили?
- Дергается как клоун, и это называется танец?
- Морда черная, как у последнего колхозника. Мог бы и выбелить себя ради сцены.
В этот момент над толпой взвился крик. Он был настолько пронзительным, что заглушил динамики. Зрители повернулись к сцене задом и стали внимательно наблюдать за развитием событий:
- Чего прешься? Отвали! Стой, где стоял! Не видишь? Ребенок!
В центре пьяной на 90 процентов и потому плохо держащейся на ногах кучи тел и в самом деле оказалась коляска с ребенком. Ее заслоняли от напирающих зрителей трое мордатых юношей с пудовыми кулаками и две огромные бабищи (одна из них, судя по всему - мать). Половину концерта они с легкостью очищали вокруг себя пространство, обороняя коляску с двухмесячным (не старше) малышом. Но противостоять многотысячной толпе, привлеченной к сцене эротичными па полуголой красотки на подтанцовке, им не удалось. Поэтому прибегли к последнему средству: крику.
- Ребенок! Ребенок! - заволновались зрители. Им удалось образовать коридор, в который вытолкнули агрессивных защитников вместе с коляской. Те еще что-то кричали, стараясь удержаться на отвоеванном было пространстве. Но толпа решила иначе: малышу в середине делать нечего. Нечего здесь делать и сопровождающим его взрослым.
Выплюнув на край площади инородные тела, живая масса вновь обратила внимание на сцену. Певец уныло заканчивал очередной номер.
Подчеркнуто изящно поклонившись, он развернулся и направился к выходу.
- Ублюдки! - процедил сквозь зубы в адрес хуторян.
- Закончил с вытьем? Вот и славно, будем смотреть на наших девушек! - раздался бодрый выкрик откуда-то из гущи. На сцену выпорхнули дебелые девицы с обесцвеченными по деревенской моде волосами и в собственноручно сшитых платьях по прошлогодней моде. Они затянули застольную, местного поэта и композитора. Толпа патриотично заулыбалась и с удвоенной силой принялась пить.
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
