Во время спортивной эйфории, когда москвичи и вся страна обсуждали спортивные результаты, когда правительство Совдепии умиротворённо читало спортивные отчёты олимпиады, вдруг произошёл сбой. На светлом небосводе появилось тёмное облачко: "Что такое? - возмутилось самое демократичное правительство в мире. Кто позволил сообщать?"
Телефонная река потекла в одном направлении: "Он умер". "Когда случилось? - Вчера ночью, в Вечёрке опубликовано." "Нет Володи Высоцкого."
В газете "Вечерняя Москва", в её подвале маленькая заметка-некролог:" Умер ведущий актёр театра на Таганке - Владимир Семёнович Высоцкий."
Этой нашей "Вечёрке" следует за смелость поставить памятник, или установить памятную доску на фасаде здания газеты, за журналистскую честность.
Вся Таганская площадь была запружена людьми. Люди сидели на вставших троллейбусах, на крышах домов. Конная милиция беспомощно гарцевала по проезжей мостовой, но никаких нарушений общественного порядка не наблюдалось. На фасаде театра "Таганки" портрет В.С.Высоцкого, Володи. Молодёжь писала ему свои горькие послания, приклеевая на стены театра. Магнитофоны игралаи его песни. Люди по возможности переписывали их друг у друга.
Я был поражён сплочённости москвичей. Особенно, активно вели себя девушки, обычные московские комсомолки, но в эти дни они выполняли не комсомольские поручения, они по хозяйски, достойно поддерживали и оформляли этот траур, эту всеобщею горечь. Несколько дней театральная стена, была "Стеной плача". Народ стоял огромной молчаливой толпой, глядя в сторону театра. Но это была не праздная толпа любопытных, это были люди- скорби, люди-протеста. И я в эти печальные дни июля 1980 года был среди них. роман койфман
Зверинец коммунальный вымер.
Но в семь утра на кухню в бигуди
Выходит тетя Женя и Владимир
Иванович с русалкой на груди.
Почесывая рыжие подмышки,
Вития замороченной жене
Отцеживает свысока излишки
Премудрости газетной. В стороне
Спросонья чистит мелкую картошку
Океанолог Эрик Ажажа -
Он только из Борнео.
Понемножку
Многоголосый гомон этажа
Восходит к поднебесью, чтобы через
Лет двадцать разродиться наконец,
Заполонить мне музыкою череп
И сердце озадачить.
Мой отец,
Железом завалив полкоридора,
Мне чинит двухколесный в том углу,
Где тримушки рассеянного Тёра
Шуршали всю ангину. На полу -
Ключи, колеса, гайки. Это было,
Поэтому мне мило даже мыло
С налипшим волосом...
У нас всего
В избытке: фальши, сплетен, древесины,
Разлуки, канцтоваров. Много хуже
Со счастьем, вроде проще апельсина,
Ан нет его. Есть мненье, что его
Нет вообще, ах, вот оно в чем дело.
Давай живи, смотри не умирай.
Распахнут настежь том прекрасной прозы,
Вовеки не написанной тобой.
Толпою придорожные березы
Бегут и опрокинутой толпой
Стремглав уходят в зеркало вагона.
С утра в ушах стоит галдеж ворон.
С локомотивом мокрая ворона
Тягается, и головной вагон
Теряется в неведомых пределах.
Дожить до оглавления, до белых
Мух осени. В начале букваря
Отец бежит вдоль изгороди сада
Вслед за велосипедом, чтобы чадо
Не сверзилось на гравий пустыря.
Сдается мне, я старюсь. Попугаев
И без меня хватает. Стыдно мне
Мусолить малолетство, пусть Катаев,
Засахаренный в старческой слюне,
Сюсюкает. Дались мне эти черти
С ободранных обоев или слизни
На дачном частоколе, но гудит
Там, за спиной, такая пропасть смерти,
Которая посередине жизни
Уже в глаза внимательно глядит.
1981
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
