Кокетливо подмигивает. Искрится, заигрывая. Манит к себе солнце, захватывает любопытное в плен и мгновенно ослепляет его лучами спешащих прохожих. Те останавливаются пораженно. Трут слезящиеся глаза, трясут головой с недоумением. И правда странно — на улице минус двадцать, а она и не думает замерзать! Да и с чего бы ей так быстро покрываться льдом, если она — новорожденная, минут пять как разлитая детворой? А малышня замерла в нетерпении, ожидая, когда замерзнет, умрет и потускнеет, станет гладкой, скользкой и холодной, как сама смерть. И тогда мертвая она принесет им радость — эх, как замечательно будет скользить по твердой поверхности подошва! И даже падение с отбитыми коленками и попой не огорчит — ведь катание намечается фигурное, как в телевизоре. А у настоящих спортсменов без травм не обходится. Вот научатся мальчишки и девчонки рассекать по льду, и тогда мамки оторвутся от скучных ящиков, с таким же восторженным удивлением будут смотреть на своих детей! Мечты, мечты... Скорей бы уж она замерзла, эта веселая лужа...
Обступает меня тишина,
предприятие смерти дочернее.
Мысль моя, тишиной внушена,
порывается в небо вечернее.
В небе отзвука ищет она
и находит. И пишет губерния.
Караоке и лондонский паб
мне вечернее небо навеяло,
где за стойкой услужливый краб
виски с пивом мешает, как велено.
Мистер Кокни кричит, что озяб.
В зеркалах отражается дерево.
Миссис Кокни, жеманясь чуть-чуть,
к микрофону выходит на подиум,
подставляя колени и грудь
популярным, как виски, мелодиям,
норовит наготою сверкнуть
в подражании дивам юродивом
и поёт. Как умеет поёт.
Никому не жена, не метафора.
Жара, шороху, жизни даёт,
безнадежно от такта отстав она.
Или это мелодия врёт,
мстит за рано погибшего автора?
Ты развей моё горе, развей,
успокой Аполлона Есенина.
Так далёко не ходит сабвей,
это к северу, если от севера,
это можно представить живей,
спиртом спирт запивая рассеяно.
Это западных веяний чад,
год отмены катушек кассетами,
это пение наших девчат,
пэтэушниц Заставы и Сетуни.
Так майлав и гудбай горячат,
что гасить и не думают свет они.
Это всё караоке одне.
Очи карие. Вечером карие.
Утром серые с чёрным на дне.
Это сердце моё пролетарии
микрофоном зажмут в тишине,
беспардонны в любом полушарии.
Залечи мою боль, залечи.
Ровно в полночь и той же отравою.
Это белой горячки грачи
прилетели за русскою славою,
многим в левую вложат ключи,
а Модесту Саврасову — в правую.
Отступает ни с чем тишина.
Паб закрылся. Кемарит губерния.
И становится в небе слышна
песня чистая и колыбельная.
Нам сулит воскресенье она,
и теперь уже без погребения.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
