-Будьте добрее,- говорит он, улыбаясь.
В нашем женском коллективе к парням особое отношение. Особенно к тебе: воплощение мужественности. Порой неизвестно, что у тебя на уме. Часто далек от нас, но при этом, всегда приветлив. Казалось, что если мне понадобится именно твоя помощь, не откажешь. Бывают же такие люди!
Его единственного из нашей группы я могу представить в роли ведущего радио или телевизионного эфира. «Здравствуйте, с вами Базыр Буянтуев. Коротко о главном…».
Перед ним я краснела, когда он просил «не надо нервничать». Потому что не был близким другом, перед которым можно вести себя как хочешь.
-Девчонки, он, наверное, нас такими дурами считает,- говорила я. И мне действительно казалось, что все наши «бабские» разговоры наводили его именно на такие мысли.
- Все будет хорошо, - написал ты мне перед пересдачей экономики.
На ней были только я и Базыр. Нам очень нужна была стипендия. Это только наша с тобой маленькая тайна: ты ведь помог мне получить пятерку. Сначала забрал себе сложный вопрос, а потом тихо подсказывал мне правильный ответ, когда я растерялась.
Скажи ведь, Базыр, какое это теперь имеет значение?
PS. Больше сорока дней я думала о том, что все не так уж важно, если завтрашний день может не наступить. А теперь как будто в голову пришли слова, которые ты мог бы сказать мне: Все это для памяти. Из этих мелочей складывается твоя жизнь.
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
