Эта сказка для детей. Любят и понимают радость всей душой лишь дети. Поэтому и мир им принадлежит. Станешь взрослым – не забывай своей радости и любви к миру. Тогда не разрушится Мир, и Жизнь продлится…
Вечерний свет звенел за окнами. Голоса ветра трубили, наполняя пустые ракушки шумом океана... Дельфины и другие рыбы вышли из воды посмотреть на мир новый. Птицы и ящерицы, пауки и пчелы вошли в море, чтобы знать о мире другом. Все можно было: сначала века начинались. Первый день и первое слово. Это два Ангела принесли на крыльях своих – Мир.
Город, где две тысячи лет шла война, закрыл глаза и уснул.
Город, где две тысячи лет губы людей искривляла боль, уснул.
Город, где две тысячи лет дети плакали от страха и одиночества, уснул:
Два Ангела принесли на прозрачных крыльях своих – Мир. Молитву творили. Молитва была о Мире. Молитва была Мир. Ничего не осталось от прошлого. Ни дверей без стен, ни стен без окон, ни окон без неба. – Только люди без сил…
– Здравствуйте, Ангелы, – сказал Великан.
– Здравствуй, Великан, похожий на карлика, – ответили Ангелы. – Где твои большие сети для ловли рыбы?
– Я оставил их две тысячи лет назад в своей каморке и ушел на войну. Теперь нет каморки. Ничего нет.
– А ведь ты был хорошим Рыбаком… Что же теперь, Великан?
– Я пойду делать то, что любил всегда: ловить рыбу. И еще, о Ангелы, – стану печалиться о семье моей, умершей от голода… Никто не мог накормить их – я был далеко и не ловил рыбы.
– Не печалься – за далеким мысом тебя ждет твоя семья. Все снова живы. Вот твои сети. Вот твое море. Иди и живи, как хотел, но не жил. Теперь Мир, Рыбак.
Великан заплакал и еще больше стал похож на карлика. Он сжал в своих огромных ладонях сеть. Она сохранила запах соли и вкус солнца. Она ждала своего часа две тысячи лет...
– Здравствуйте, Ангелы, – сказал Маленький человек.
– Здравствуй, Маленький человек, похожий на грозовую тучу, – ответили Ангелы. – Где твои добрые ладони, что пекли хлеба?
– Я потерял их добро две тысячи лет назад, когда взял оружие и ушел на войну.
– Ведь ты был таким хорошим Пекарем, Маленький человек.
– Да… Но теперь я не могу сделать настоящего калача. Я упустил добро из моих рук, о Ангелы… Моя мельница не делает муки, только пепел. Мои печи погасли и не дают доброго огня.
– У тебя было доброе сердце – вот оно. Возьми его, и добро вернется в твои ладони и в твою жизнь. Иди и пеки хлеба. Твои руки для радости, не для зла. Теперь Мир, Пекарь.
Маленький человек взял свое доброе сердце и вложил его в грудь свою вместо камня. Он пошел к мельнице, и завертелось колесо ее. Он вошел в пекарню, и разгорелись печи ее. Он испек хлеб и отдал его детям. Они ждали доброго калача две тысячи лет ...
– Здравствуйте, Ангелы, – сказал Воин.
– Здравствуй, Воин, похожий на призрака, – ответили Ангелы. – Где твои сандалии?
– Две тысячи лет назад я променял их на железные сапоги и ушел на войну.
– И что же теперь, Воин?
– Я виноват и устал. Я хочу тишины, о Ангелы….
– Вот сандалии: разуй ноги свои. Вот твоя пустыня. Живи тишиной: пришло время вслушиваться. Теперь Мир, Странник.
Воин надел сандалии и освободил поступь свою. Она ждала этого две тысячи лет...
– Здравствуете, Ангелы, – сказал Ребенок.
– Здравствуй, Малыш, похожий на старца, – ответили Ангелы. – Где твой воздушный змей и погремушка?
– Две тысячи лет назад у меня забрали погремушку, чтобы разбудить наш дом. Моя погремушка прогремела о войне и с тех пор сломалась. Я отдал моего воздушного змея за хлеб для меня и моих сестер. С тех пор я разучился летать во сне: я стал взрослым и хотел идти на войну.
– Зачем?
– Не знаю. Все взрослые воюют.
– Но теперь мир, Малыш.
– Это хорошо. Мне не придется идти на войну. Я так хочу радости, о Ангелы, – две тысячи лет я слышал плач. И летать... хочу снова летать во сне.
– Вот твоя погремушка – в ней новый песок со дна океана. Вот твой змей с желтым хвостом и доброй улыбкой. Вот твое небо. Лети. Ты заслужил крылья и радость светлую. Теперь Мир, Малыш.
Ребенок взял погремушку звонкую: звенеть о Мире. Он взял нить тонкую: смех вспомнил, но плач позабыл. Плач, который ждал забытья две тысячи лет...
Проснулся город, голоса припоминая. И не осталось ничего от прошлого. Лишь воскресшее заново. Шли Ангелы, и под ногами их земля цвела цветами. Травами сочными. Сады вырастали. Леса поднимались. От крыльев свет исходил, моря наполняя. Вспенивая. Сердце Ангелов из груди вырывалось, воздух кружа: легко дышать свежестью. Мир пришел на землю, где две тысячи лет война шла.
– Здравствуй, Земля, – сказали Ангелы.
– Здравствуйте, Ангелы с Миром на крылах, – где же были вы, так надолго оставив город наш? Меня покинув?
– Время ведь так придумано, что торопиться не следует. И только кажется, что все в века кануло. Люди спешат, не мы опаздываем. Скоры они на дело недоброе, на мысль черную. И не покаются. Мы лишь успели вырастить Розу Иерихонскую, Лотос Египетский да Ландыш Валаамский. Обернули взгляд, крылья расправили, а у вас не Сады – пожарища, не Город – пустыня, не Слова – зелье. Горше ягоды волчьей, страшней предательства.
– И что же теперь, Ангелы?
– Начинать набело. Новое Слово день раскроет и новые слова вырастит – Жизнь затеплится. Мир Новый зацветет необыкновенно. Ценил бы кто да с любовью ухаживал, пока мы в Городах иных...
Как побил государь
Золотую Орду под Казанью,
Указал на подворье свое
Приходить мастерам.
И велел благодетель,-
Гласит летописца сказанье,-
В память оной победы
Да выстроят каменный храм.
И к нему привели
Флорентийцев,
И немцев,
И прочих
Иноземных мужей,
Пивших чару вина в один дых.
И пришли к нему двое
Безвестных владимирских зодчих,
Двое русских строителей,
Статных,
Босых,
Молодых.
Лился свет в слюдяное оконце,
Был дух вельми спертый.
Изразцовая печка.
Божница.
Угар я жара.
И в посконных рубахах
Пред Иоанном Четвертым,
Крепко за руки взявшись,
Стояли сии мастера.
"Смерды!
Можете ль церкву сложить
Иноземных пригожей?
Чтоб была благолепней
Заморских церквей, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
Государь приказал.
И в субботу на вербной неделе,
Покрестись на восход,
Ремешками схватив волоса,
Государевы зодчие
Фартуки наспех надели,
На широких плечах
Кирпичи понесли на леса.
Мастера выплетали
Узоры из каменных кружев,
Выводили столбы
И, работой своею горды,
Купол золотом жгли,
Кровли крыли лазурью снаружи
И в свинцовые рамы
Вставляли чешуйки слюды.
И уже потянулись
Стрельчатые башенки кверху.
Переходы,
Балкончики,
Луковки да купола.
И дивились ученые люди,
Зане эта церковь
Краше вилл италийских
И пагод индийских была!
Был диковинный храм
Богомазами весь размалеван,
В алтаре,
И при входах,
И в царском притворе самом.
Живописной артелью
Монаха Андрея Рублева
Изукрашен зело
Византийским суровым письмом...
А в ногах у постройки
Торговая площадь жужжала,
Торовато кричала купцам:
"Покажи, чем живешь!"
Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах,
А утрами истошно вопил,
Становясь на правеж.
Тать, засеченный плетью,
У плахи лежал бездыханно,
Прямо в небо уставя
Очесок седой бороды,
И в московской неволе
Томились татарские ханы,
Посланцы Золотой,
Переметчики Черной Орды.
А над всем этим срамом
Та церковь была -
Как невеста!
И с рогожкой своей,
С бирюзовым колечком во рту,-
Непотребная девка
Стояла у Лобного места
И, дивясь,
Как на сказку,
Глядела на ту красоту...
А как храм освятили,
То с посохом,
В шапке монашьей,
Обошел его царь -
От подвалов и служб
До креста.
И, окинувши взором
Его узорчатые башни,
"Лепота!" - молвил царь.
И ответили все: "Лепота!"
И спросил благодетель:
"А можете ль сделать пригожей,
Благолепнее этого храма
Другой, говорю?"
И, тряхнув волосами,
Ответили зодчие:
"Можем!
Прикажи, государь!"
И ударились в ноги царю.
И тогда государь
Повелел ослепить этих зодчих,
Чтоб в земле его
Церковь
Стояла одна такова,
Чтобы в Суздальских землях
И в землях Рязанских
И прочих
Не поставили лучшего храма,
Чем храм Покрова!
Соколиные очи
Кололи им шилом железным,
Дабы белого света
Увидеть они не могли.
И клеймили клеймом,
Их секли батогами, болезных,
И кидали их,
Темных,
На стылое лоно земли.
И в Обжорном ряду,
Там, где заваль кабацкая пела,
Где сивухой разило,
Где было от пару темно,
Где кричали дьяки:
"Государево слово и дело!"-
Мастера Христа ради
Просили на хлеб и вино.
И стояла их церковь
Такая,
Что словно приснилась.
И звонила она,
Будто их отпевала навзрыд,
И запретную песню
Про страшную царскую милость
Пели в тайных местах
По широкой Руси
Гусляры.
1938
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
