Огромный каменный мегаполис. Серые дома зловеще поднимаются к небу. Трубы продырявливают облака. Плакаты и вывески заполняют все пространство между домами и дорогами. Сам город похож на рекламный плакат «страшного будущего».
Маленькая девочка, протягивая руки к солнцу, смеется. Солнце еле-еле просвечивает сквозь серую пелену, затянувшую небо. Каменный мост повис через широкую грязную реку. Вода – цемент: кажется, она уже тысячу лет никуда не течет. Девочка пускает маленький бумажный кораблик в воду, он стоит на месте.
– Его держит якорь, – говорит девочка.
– Просто здесь уже ничто не может плавать, – говорит хмурый мужчина. – Смотри, его сейчас затянет трясина.
– Нет, просто моему кораблю нужен ветер.
– Ветер? Ну-ну… Удачи.
Хмурый мужчина уходит.
Кораблик начинает намокать, и его действительно затягивает под воду. Девочка достает кораблик палочкой. Разбирает, сушит, опускает в воду и дует на бумажный парус. Белоснежный кораблик плывет.
Я на этом кораблике. Ничто как будто не уменьшилось и не увеличилось. Кораблик несет меня мимо серых многоэтажек, черных труб, гигантских мостов. Ни одного деревца, ни одного храма. Тоска заполняет сердце, тоска заполняет эту мертвую реку. Я плачу. Душа разрывается от жалости и одиночества в этом огромном городе, где миллионы людей, домов и машин. Здесь все цвета гари, здесь шум и пыль заполняют любой свободный уголок. Корабль приносит меня к шлюзу. Остановка.
– Ваш корабль дальше идти не может.
– Но мне надо.
– Вы из этого города?
– Нет.
– А как вы здесь оказались?
– Не знаю.
– Все так говорят.
– Я живу там, где растут деревья.
– Понятно. Но теперь нет таких мест.
– ?
– Может быть, вернетесь?
– Нет.
– Подумайте. Посмотрите сюда.
Меня подводят к окошку.
– Плыть дальше можно только так.
Я вишу небольшую лодку, по форме напоминающую каноэ. Лодка сломана пополам, но она не разваливается совсем за счет того, что два кожаных ремня тянутся от носа к килю. В лодку садятся девушки: одна – почти в центре, она натягивает на себя веревку, привязанную ко дну лодки, чтобы приподнять нос и соединить части лодки. Ей приходится тянуть так сильно, что ее спина изгибается. Она становится частью лодки. Даже ее длинная коса принимает форму дуги. Вторая девушка садится на нос каноэ, в ее руке весло. Она сидит на самом краю, спиной по направлению движения. Кажется, грести подобным образом невозможно. Но лодка плывет по стоячей, похожей на желе, воде. Я не могу разглядеть лица девушки. У тряпичных куколок часто не делают лиц: они любые, бесконечные, может быть, знакомые.
– Это же очень тяжело. Как она гребет? Почему не пересядет?
– Только так. Она перевозчица. Ей нетяжело. А вот та, что превратилась в колесо, тоже не захотела оставаться здесь.
– И я не хочу.
– Но ты можешь не доплыть.
– Остаться я тоже не могу. Кто-то же уплывает отсюда…
– Уплывают многие, но доплывают... Э-эх…
– Почему бы мне не доплыть?
– А почему тебе?
– Не знаю. Действительно, почему мне? Я поплыву.
– Как хочешь. Мне все равно. Дожидайся перевозчицы. Она одна. Когда поплывешь, не соглашайся поменяться с ней работой. Грести легче, но это навечно. Если возьмешься за весло, отпустить его не сможешь до тех пор, пока не найдется еще кто-нибудь, пожалевший себя и пожелавший части полегче.
– Ты всем это говоришь?
– Нет.
– А почему мне?
– А почему не тебе? Не знаю. Отстань.
Я жду… Сомневаюсь, волнение переполняет меня, мешает молиться. «Господи! А вдруг я погибну? Может, лучше остаться здесь. Хоть жуткая, но жизнь. Нет. Это будет не моя жизнь. Нужно попробовать, ведь кто-то все же спасается. Кто-то возвращается к светлому небу и живой воде…»
Перевозчица смотрит на меня:
– Ну что? Остаешься?
– Нет.
Сажусь в лодку, берусь за веревку. Решение плыть наполняет меня радостью. Спокойствием. Я понимаю, что решиться – значит преодолеть самое трудное на пути из этого города. Рывком притягиваю к себе конец каноэ, перевозчица отталкивает лодку от берега…
Я слышу плеск прозрачных волн и вижу голубое небо…
Еще далёко мне до патриарха,
Еще на мне полупочтенный возраст,
Еще меня ругают за глаза
На языке трамвайных перебранок,
В котором нет ни смысла, ни аза:
Такой-сякой! Ну что ж, я извиняюсь,
Но в глубине ничуть не изменяюсь.
Когда подумаешь, чем связан с миром,
То сам себе не веришь: ерунда!
Полночный ключик от чужой квартиры,
Да гривенник серебряный в кармане,
Да целлулоид фильмы воровской.
Я как щенок кидаюсь к телефону
На каждый истерический звонок.
В нем слышно польское: "дзенкую, пане",
Иногородний ласковый упрек
Иль неисполненное обещанье.
Все думаешь, к чему бы приохотиться
Посереди хлопушек и шутих, -
Перекипишь, а там, гляди, останется
Одна сумятица и безработица:
Пожалуйста, прикуривай у них!
То усмехнусь, то робко приосанюсь
И с белорукой тростью выхожу;
Я слушаю сонаты в переулках,
У всех ларьков облизываю губы,
Листаю книги в глыбких подворотнях --
И не живу, и все-таки живу.
Я к воробьям пойду и к репортерам,
Я к уличным фотографам пойду,-
И в пять минут - лопаткой из ведерка -
Я получу свое изображенье
Под конусом лиловой шах-горы.
А иногда пущусь на побегушки
В распаренные душные подвалы,
Где чистые и честные китайцы
Хватают палочками шарики из теста,
Играют в узкие нарезанные карты
И водку пьют, как ласточки с Ян-дзы.
Люблю разъезды скворчащих трамваев,
И астраханскую икру асфальта,
Накрытую соломенной рогожей,
Напоминающей корзинку асти,
И страусовы перья арматуры
В начале стройки ленинских домов.
Вхожу в вертепы чудные музеев,
Где пучатся кащеевы Рембрандты,
Достигнув блеска кордованской кожи,
Дивлюсь рогатым митрам Тициана
И Тинторетто пестрому дивлюсь
За тысячу крикливых попугаев.
И до чего хочу я разыграться,
Разговориться, выговорить правду,
Послать хандру к туману, к бесу, к ляду,
Взять за руку кого-нибудь: будь ласков,
Сказать ему: нам по пути с тобой.
Май - 19 сентября 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
