Если вы увлекаетесь французским кино, в особенности la nouvelle vague, вы, наверное, заметили что непременным атрибутом таких фильмов является книжная полка. Она служит символом неспешного интеллектуального времяпровождения буржуазного общества, и уже настолько вкоренилась в культуру, в интерьер, что о ней невозможно думать только как о хранилище полезной или развлекательной информации. Книги во французском кино в основном с белыми или желтоватыми обложками - традиция таких известных издательств как Gallimard, GF Flammarion, Albin Michel выпускать книги не карманного формата именно в нейтральных тонах, без картинок и иллюстраций. Но иногда, на полке среди таких бесцветных корешков попадаются и цветные томики - то зеленые, то коричневые. Они, маленькие и толстенькие - несомненно из коллекции ”Bibliothèque de la Pléiade”, самой авторитетной и престижной французской литературной серии. Покрытые тонкими полосками из настоящего золота и напечатанные на папиросной бумаге, что позволяет им вмещать под полторы тысячи страниц в томе, они уже стали объектом коллекционирования и весьма недешевы так как стоят от пятидесяти до двухсот долларов.
Я нашел один такой томик в книжном магазине в Бруклине. Маленький и уютный, магазинчик специализируется на искусстве, философии и неширпотребной литературе. Я навещаю его раз в несколько недель и иногда нахожу в нем недорогие старые книги которые тяжело отыскать в других местах. Цены написаны карандашом внутри, на вкладке, и обычно не превышают нескольких долларов. Один раз, на самой высокой полке, среди дорогих антикварных книг я заметил томик “Pléiade”. Это был Jean Giono. Удивленный находкой, я взобрался на лестницу и открыл его. Цена нигде не была указана. Если не учитывать прозрачную пленку в которую она была обернута, и библиотечный штамп на первой странице, книга была в прекрасном состоянии. Наверное, пятьдесят долларов, как минимум, подумал я. И каждый раз когда я приходил в этот магазин, я видел этот желанный томик на верхней полке, скрытый от глаз большинства покупателей, и ожидающий того особого, знающего читателя. У меня никогда не было своего такого издания. Я брал книги из серии “Pléiade” в университетской библиотеке, читал очень бережно, и чуть ли не сдувал с них пылинки. В европейских магазинах, где я видел их на продаже, они стояли в стеклянном шкафчике, и нужно было попросить ключик у продавца чтобы даже подержать одну такую книгу в руках. И этот Jean Giono манил меня - он находился над моей головой, такой доступный. Я опять поднялся на верхнюю полку, внимательно просмотрел страницы в начале, в конце книги, но цены нигде не было. Понятно, подумал я, книга настолько дорогая что они даже не хотели марать ее карандашом. Сто долларов, точно. Я спустился с лестницы и ушел в разочаровании. Этот томик стал для меня таким же заветным объектом как тот старинный словарь из сартровского “L’âge de raison”: Борис обхаживает его в букинистике в течение многих дней, и в конце концов решается попросту украсть его.
Но после нескольких месяцев книга была по прежнему на своем месте. Раздраженный своей нерешительностью, я снял ее с полки одним движением и направился к кассе. Я предъявил томик “Pléiade” продавцу - худому, небритому парню, и спросил: “Сколько? Цены нигде вроде не указано.” Он открыл книгу, посмотрел на нее со всех сторон, повертел в руках, даже немного подбросил, как будто хотел оценить ее по весу. Книга была на непонятном языке, автор неизвестен. Озадаченный, он неловко произнес:
Я помню, я стоял перед окном
тяжелого шестого отделенья
и видел парк — не парк, а так, в одном
порядке как бы правильном деревья.
Я видел жизнь на много лет вперед:
как мечется она, себя не зная,
как чаевые, кланяясь, берет.
Как в ящике музыка заказная
сверкает всеми кнопками, игла
у черного шиповика-винила,
поглаживая, стебель напрягла
и выпила; как в ящик обронила
иглою обескровленный бутон
нехитрая механика, защелкав,
как на осколки разлетелся он,
когда-то сотворенный из осколков.
Вот эроса и голоса цена.
Я знал ее, но думал, это фата-
моргана, странный сон, галлюцина-
ция, я думал — виновата
больница, парк не парк в окне моем,
разросшаяся дырочка укола,
таблицы Менделеева прием
трехразовый, намека никакого
на жизнь мою на много лет вперед
я не нашел. И вот она, голуба,
поет и улыбается беззубо
и чаевые, кланяясь, берет.
2
Я вымучил естественное слово,
я научился к тридцати годам
дыханью помещения жилого,
которое потомку передам:
вдохни мой хлеб, «житан» от слова «жито»
с каннабисом от слова «небеса»,
и плоть мою вдохни, в нее зашито
виденье гробовое: с колеса
срывается, по крови ширясь, обод,
из легких вытесняя кислород,
с экрана исчезает фоторобот —
отцовский лоб и материнский рот —
лицо мое. Смеркается. Потомок,
я говорю поплывшим влево ртом:
как мы вдыхали перья незнакомок,
вдохни в своем немыслимом потом
любви моей с пупырышками кожу
и каплями на донышках ключиц,
я образа ее не обезбожу,
я ниц паду, целуя самый ниц.
И я забуду о тебе, потомок.
Солирующий в кадре голос мой,
он только хора древнего обломок
для будущего и охвачен тьмой...
А как же листья? Общим планом — листья,
на улицах ломается комедь,
за ней по кругу с шапкой ходит тристья
и принимает золото за медь.
И если крупным планом взять глазастый
светильник — в крупный план войдет рука,
но тронуть выключателя не даст ей
сокрытое от оптики пока.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
