Лежал на земле камень. Крупный и бугристый. Любил он на солнышке греться и за живыми наблюдать.
Вот пролетела далеко в небе птица. Задумался камень: так и обжечься недолго, вон как солнышко к ней близко.
Проползла змея. Ворчит камень: зачем шкурой рисковать, живот царапать?!
Вдруг осторожно села на камень дивная бабочка. Крылышки расправила, усики вытянула и рассмеялась.
- Я такой смешной? – удивился камень.
- Нет, просто жить весело! – не переставая хихикать, ответила красавица.
- Нет ничего веселого. Глупость одна. Ну какой смысл бегать, ползать, летать? Все равно потом конец. А я вечный, потому что не делаю ничего бессмысленного.
- Так ты вообще ничего не делаешь! – задорно пощекотала усиками бабочка пористую текстуру камня.
- Я тысячу лет лежу, за жизнью наблюдаю, обо всем рассуждаю.
- Зачем?!
- Знания накапливаю. Мудрею. А ты, глупенькая, проживешь один день и исчезнешь. Как будто и не было. Так и не узнаешь, как мир устроен, - хвастался твердостью убеждений великий «мудрец».
Бабочка перестала смеяться. Лишь легкая таинственная улыбка украсила юный лик, и загадочная грусть слегка скользнула по ресницам.
- Я хочу рассказать тебе один прекрасный добрый сон, а ты послушай, - сказала бабочка.
Она прикрыла глаза и начала рассказывать.
«Вчера я видела закат,
Как солнце в лоне угасало,
А ночью громом бил в набат
Небесный царь.
Потом устало лился дождь,
Сверкая жемчугом рассвета,
И вел мустангов диких вождь
На водопой...
Просил ответа старый жук
У юной медленной улитки,
И замыкался тайный круг,
Шифруя смысл,
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
Авторизация
Камертон
