Геннадий Павлович по-прежнему остается самым читаемым писателем среди братской детворы и юношества. Не забывают о нем и те, кто вырос на популярных книгах Михасенко. “Моя политика - это писать для детей!” - не уставал повторять он тем, кто позволил втянуть себя в политические игры последних лет. Кто-то втянулся в эти игры, забыв о читателях, а Михасенко сочинял книги. Ведь дети - его читатели - всегда нуждались, нуждаются и будут нуждаться в ясных словах о добре и зле, правде и лжи, трусости и храбрости, дружбе, любви и предательстве... Вот отрывки из воспоминаний о писателе, которые собирает журналист Владимир Монахов
А «Милого Эпа» я прочитал запоем
Из братчан я хорошо знал только Геннадия Михасенко - прежде он жил в Новосибирске, в частном домишке у самой реки Обь. Помню как мы, возвращаясь с пляжа, заходили к нему и его мать кормила нас тёплой жареной картошкой с зелёным луком прямо с грядки и ледяным домашним квасом - запомнилось так, будто это была тогда самая вкусная еда на свете... Впрочем, "знал" в данном случае слишком громкое слово. Знал его, скорее, мой старший брат Евгений Раппопорт, впоследствии иркутский критик и литературовед, умерший в Иркутске в 1977 г. А я был в те времена их знакомства (и даже дружбы) в Новосибирске ещё мальчишкой, школьником. Брат и Михасенко ходили в литобъединение "Молодость", собиравшееся в Доме культуры им. Клары Цеткин в левобережном Кировском районе Новосибирска. Если не ошибаюсь, руководил тогда литобъединением новосибирский поэт Николай Перевалов, впоследствии с моим братом переписывавшийся. Там, в Кировском, тогда пренебрежительно называемом новосибирцами "Кривощёково", мы тогда и жили, а Г. Михасенко - тогда молодой, крепкий, загорелый (я искренне любовался им на пляже, куда мы порой ходили вместе с ним и с братом) - жил с мамой в одном из старых домишек на склоне к Оби - это были остатки древнего села Кривощёково, на месте которого и выросло впоследствии новосибирское левобережье.
Первую книжку Г.Михасенко - "Кандаурские мальчишки", подаренную им брату, помнится, я прочитал без особого восторга - городскому мальчишке были не слишком интересны его сельские сверстники. А вот "Милого Эпа" впоследствии я прочитал, что называется, запоем. И даже пытался подражать методике изучения героем английского языка.
Михасенко был источником различных весёлых городских историй, из которых запомнилась впоследствии использованная им история о сорванной ветром и унесённой на церковный крест простыне, напугавшей прихожан. Происходили ли они в действительности, или Геннадий Павлович их придумывал, но я слышал их только от него. Причём он внимательно следил за моей реакцией на эти его рассказы, многие из которых потом вошли в его произведения...
Александр Раппопорт (Новосибирск)
В Екатеринбурге на перекрестке улиц Вайнера и Малышева стоит такая фигура, которая у читателей вызвала ассоциации с «Милым Эпом» Геннадия Михасенко, хотя, конечно, таких парочек в советских книжках было очень много.
Фильм «Милый Эп» меня разочаровал
Посмотрел на днях я фильм "Милый Эп" - лучше бы не смотрел. Как на меня в своё время подействовала публикация в журнале «Юность»! Я считал, что это лично про меня или мне подобных... Но то, что показали в кино, меня бы никогда не тронуло. Какие-то фантазии на тему 90-х. Печатное издание в тысячу раз лучше. Там УЗНАВАЕМЫЕ лица.
Мне думается, что авторам фильма следовало бы писать "по мотивам повести Геннадия Михасенко" и дальше смело фантазировать. А в 70-х годах мне пришлось участвовать в съемках фильма «Пятая четверть». Боюсь искать даже этот фильм - вдруг опять меня ждет разочарование.
Сергей Тютюньков (Братск)
Мы пытались тоже построить вертолет по схеме Михасенко…
Друзья! В далёком 1967 году мой приятель и одноклассник Санька Королёв притащил ободранную книжку (без начала и конца). Всё, что мы в ней разобрали, так это то, что кто-то из героев книги строил по секрету от взрослых ВЕРТОЛЁТ! Можете не верить, но мы тоже этим занялись. Сколько было восторга от самого процесса, и чёрт с ним, с этим Разумным доводом - "не получится, не полетит"! Нам было супер-увлекательно. Была МЕЧТА, мы её претворяли в жизнь! Много позднее я прочитал её всю и понял - КАК ХОРОШО, ЧТО МЫ НЕ ЗНАЛИ ФИНАЛА! Для нас тогдашних вертолёт П-О-Л-Е-Т-Е-Л ! Пусть не у нас, но всё же... Мы тогда подумали, что где-то ошиблись в подборе материала, деталей. НО не в главном. Санька стал инженером, работает на авиаремонтном заводе, а я стал учителем. Та мечта подвигла нас учиться, узнавать новое. Вот так-то...
Сергей Котков (Омская область)
Сергей Залыгин: Я с ним общался очень-очень давно.
У меня сохранилось письмо Залыгина от 15 ноября 1995 года. Когда-то он учил Геннадия Михасенко в институте и помогал ему в писательских делах. Я просил вспомнить об этом времени, когда весь Братск готовился отмечать 60-летие любимого писателя. Преклонных лет редактор "Нового мира" вспомнил мало. Но на просьбу откликнулся.
"К сожалению, я ничего не могу написать по поводу Михасенко Г.П. Я с ним общался очень-очень давно. Помню его студентом-отличником Новосибирского строительного института. Он у меня слушал курс, который я в то время читал. Он оставил у меня очень хорошее впечатление, но что-то конкретное сказать о нем не могу, не припоминается. Его книги по тому времени были неплохие. Кажется, я принимал некоторое участие в их издании.
С уважением С.П. Залыгин"
Да, удивительное свойство памяти. А в писательской биографии Г.П.Михасенко черным по белому записано, что путевку в литературу дал ему С.П.Залыгин.
Владимир Монахов (Братск)
В том ларьке, где "алкого..."
После окончания инженерно-строительного института в Новосибирске Геннадий Павлович был направлен на работу в Братск. В этом городе, где "поэзия живет и дышит", Михасенко быстро установил с ней добрососедские отношения.
"Сейчас мало кто помнит, что его первой книгой был небольшой сборник стихов", — читаем у братчанина Владимира Монахова . Дело в том, пишет Монахов, что гонораров от издания книг на жизнь не хватало. Однажды Геннадий Павлович даже провел расчеты и установил, что его средняя писательская зарплата в месяц составляет всего 120 рублей. Но друзья знали, что легкое перо Геннадия может создавать не только художественную прозу, но и откликаться по случаю дня рождения, юбилея... Все это писалось от души; со временем пошли заказы от маленьких начальников, которые хотели угодить высоким начальникам. За долгие годы Михасенко написал немало заказных, но талантливых стихов, их вполне можно сегодня поместить в отдельную книгу как образец особого вида творчества эпохи развитого социализма, – продолжает В.Монахов.
Яркий дар стихотворца Геннадий Павлович использовал при написании уникальной книги "Азбука Братска", в которой на каждую букву русского алфавита написаны стихи о словах, характеризующих историю города. Есть в ней и ЛЭП, и саранка, экология, котлован, топляк, багульник... Всего 72 стихотворения.
Писал Михасенко и популярные сегодня пародии. Например, на знаменитые строчки детского поэта Юрия Черных "далеко, далеко, на лугу пасутся ко..." он откликнулся известным всему Братску шедевром:
От ларька недалеко
Дуют водку алкого...
Правильно, пьянчуги!
Пейте, дети, молоко
Сгинут все недуги!
С такой социально-бытовой поправкой картинка становилась стереоскопической, объемной. И очень легко узнаваемой.
Впрочем, "от ларька недалеко" и сейчас немало "алкого...". А молоко как альтернатива "алкого..." действительно полезно.
Ирина Алексеева (Иркутск)
Из последних стихов Геннадия Михасенко
Памятник
Нет, памятник себе я не воздвиг,
Таланта и усердья недостало,
А полтора десятка моих книг
Лишь хватит разве что для пьедестала!
Мне ни к чему такое изваянье,
В помете птичьем, в копоти, в пыли,
Пусть лучше от издания к изданью
Все множатся читатели мои!
Пусть новые мальчишки и девчонки
Над книгой замирают в тишине,
Тараща ненасытные глазенки,
Не думая, конечно, обо мне.
И вспомнит благодарный пусть читатель,
Последний в книжке закрывая лист,
Что жил на свете вот такой писатель,
Писатель детский, попросту -- детпис!
28 ноября 1993 г.
Зов гения
Что бы сочинить такое?
Чем утешить душу всласть,
Чтоб воскликнуть сам с собою:
"Ай да сукин сын Михась!"
Спит давно сих строчек автор,
Полтора столетья спит,
Но души его реактор
нерастраченно гудит!
И взывает, и тревожит
Сквозь защитный слой веков.
И взыскательный художник
Чутко ловит этот зов!
Может, тема где-то рядом,
Может, сразу за углом,
Не охваченная взглядом,
Не пронзенная умом.
И лежит, не смея пикнуть,
Ждет возвышенную власть...
Эх, как хочется воскликнуть:
"Ай да сукин сын Михась!"
9 мая 1994 г.
Эхо
Увы, на Черной речке
Свершилися дела:
Курок не дал осечки
И пуля цель нашла!
Но в парадокс поверьте
Для родины своей,
Чем далее от смерти,
Тем Пушкин все живей!
10 февраля 1994 г.
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
