Когда я и моя жена расходимся во мнениях, мы обычно поступаем так, как хочет она. Жена называет это компромиссом
(Марк Твен)

Публицистика

Все произведения Избранное - Серебро Избранное - Золото

Об утопиях (утопия четвёртая)

(фрагмент из книги "Экология общества")

Утопия четвёртая. Все мы ждём чего-то от власти. Не дождавшись от одной, надеемся, что вот сменится она, придёт другая, тогда, может, жизнь и наладится. Претенденты на власть нам это вовсю обещают... Вспоминается анекдот о том, что как бы жена ни мечтала, ложась с мужем вечером в постель, и что бы муж, ложась с ней, ей ни обещал, оба прекрасно знают, что более одного раза всё равно не будет. Вот и ломает голову рядовой избиратель – на кого же надеяться-то? Обещать все горазды, а придут к власти – что с них тогда-то будет? Вряд ли будет то, что ими обещано – "мало ли чего я на тебе обещал". Или вот ещё анекдот из серии сексуально-электоральных. Слышится прерывистое дыхание. Женский шёпот – "Перстень купишь?". Мужской – "Куплю". "Серёжки купишь?". "Куплю". Сладострастный вздох и будничным, с позевотой голосом – "И зачем тебе это всё?". "В нашей наивности нет ничего нового. Ведь подавляющее число женщин верит в предсвадебные обещания (любить до гроба, носить на руках и т.п.). И род человеческий не прекращается вместе со свадьбами, несмотря на то, что обещания не выполняются" (Георгий Сатаров).

Мы ведь заранее знаем, что любая власть нас всё равно обманет, как бы ни пыталась она перед нами привлекательно выглядеть. Какие-то претенденты на власть просто-таки заведомо на обман настроены, какие-то обманывают и избирателей, и самих себя. "Политика есть благородное искусство получать голоса бедных и деньги на избирательную кампанию у богатых, обещая защитить одних от других" (Оскар Америнджер). Власть – это же кормушка! "Так как я знаю, что за тобою, как за всяким, водятся грешки, потому что ты человек умный и не любишь пропускать того, что плывет в руки..." ("Ревизор", Н.В.Гоголь). "Умный человек не может быть не плутом" (А.С.Грибоедов, "Горе от ума"). Это у Гоголя и Грибоедова было сказано отрицательными героями, но ведь и действительно – как соблазны-то побороть? Даже если ты к власти попервоначалу и не как к кормушке шёл... А что, и такое, поди, бывает?.. Может, лидер-то и хорош будет, но не всё же он решает. Короля делает его окружение. А в этом окружении – амбиции, некомпетентность, корыстолюбие, воровство, интриги, зависть, ревность и т.д. и т.п. Легче бы, кажется, самому всё решать, так ведь не управишься. Ни сил, ни времени, ни тямы на всё не хватит. Нелегко человеку во власти, да если ещё и свои обещания исполнять... Вот они и не исполняются – именно они-то в первую очередь в жертву и приносятся.

Но как же быть? Ведь власть-то всё равно нужна, государство не может быть неуправляемым. Если же власть выборная, значит тем, кто её как бы выбирать должен, нам, то есть, нужно как-то проблему выбора решать.

Предлагаю, в плане нашего разговора по этому вопросу, ввести условное разбиение общества на четыре части:

а) собственно власть, т.е. власть действующая;

б) претенденты на власть с их штабами, активными помощниками и сторонниками, партийными структурами и т.п.;

в) народ, в смысле – "электорат";

г) и, наконец, те из активной части "электората", для кого хождение во власть не является ни целью, ни задачей, они не объединены в какую-то политическую силу, но искренне озабочены судьбой Отечества, и хотя не всегда видят или находят пути и способы какого-либо влияния на ход общественных процессов, но недостатки в этих процессах видят наиболее верно, готовы приложить свои силы к их исправлению.

Вот о них, об этой общественной силе, о том, что только на неё и надежда, я и хочу сказать. Да, надежда именно и только на людей думающих, не лезущих во власть и в публичную политику ради власти или удовлетворения тщеславия, но способных к дискуссии, к анализу процессов и проблем развития общества, признающих аморальными, неверными все действия, в основе которых обман, ложь, лицемерие. "Люди самолюбивые любят власть, люди честолюбивые – влияние, люди надменные ищут того и другого, люди размышляющие презирают и то, и другое" (Василий Ключевский).

При всей необходимости решения обычных для любого государства задач – экономических, социальных, внешнеполитических и т.д., ни власти, ни оппозиция не ставят перед собой, не решают, не пытаются решать задачу улучшения общества, улучшения его сознания. Мало того, именно в ущерб этому они часто надеются решить все задачи прочие. А уж для того, чтобы удержать власть, или её получить, само собой считается допустимым обмануть народ, разыграть, например, националистическую карту, найти ему внешнего или какого другого врага, или наоборот – защитника в виде религии, и т.д.

Как говорится, они меня уже "достали"! Не поверю я теперь никакой власти и никакой "оппозиции", претендующей на власть, если она не отринет от себя заведомый обман, ложь и лицемерие. Значит, она не уважает ни меня как гражданина, ни себя, как нормальную власть. Такая власть ничего доброго сделать не сможет. Она ощущает себя временщиком, и все действия её как у временщика – из расчёта лишь на тот срок, на который удалось себе власть отхватить. "Цель власти – власть" (Джордж Оруэлл). Долговременность же ожидаемых мною намерений она может подтвердить, если изначально будет относиться ко мне как к Гражданину, растить в обществе Граждан, а не рабов, не быдло, которое достойно только обмана. Объявить себя демократом, ещё не значит им быть. Я за демократию, но как говорит Питер Устинов: "Я не могу хранить верность флагу, если не знаю, в чьих он руках".

"У вас будет всё, если вы воспитаете граждан; без этого у вас все, начиная с правителей государства, будут лишь жалкими рабами. Однако воспитать граждан – дело не одного дня..." (Жан Жак Руссо). Я не жду, что выбираемая мною на ближайшие четыре года власть "сделает нам всё хорошо". Но я выбрал бы и потом ещё раз переизбрал бы её, если бы увидел, что задача воспитания Граждан свободных, уважающих себя и друг друга, стоит у неё в числе первых. "В нашей жизни не столько важно положение, в котором мы находимся, сколько направление, в каком мы движемся" (Оливер Уэнделл Холмз).

Из всех, предъявленных мне к выборам претендентов, я отдал бы свой голос тому кандидату, в котором надеюсь найти человека, не живущего ложью и обманом, первым пунктом предвыборной программы которого был бы пункт об исключении всякой лжи между властью и обществом. Это для меня самое важное, остальное приложится. Если такой кандидат не появится, или он не будет зарегистрирован, тогда, вероятнее всего, в выборах участвовать вообще не буду. Как говорится – "нам жить – вы и решайте". Не хочется в очередной раз принимать соучастие в обмане. (Нет, это я, конечно, погорячился. Голосовать я пойду – надо использовать свой голос для возможности выбора меньшего из нескольких зол.)

Уважающий человека и человеческое достоинство кандидат очень нужен. Он нужен именно той части электората, о которой я говорил выше, нужен для того, чтобы она становилась более широкой и активной. Этой частью электората такой кандидат должен выдвигаться на каждые выборы. Не важно, если он будет вначале непроходным. Главное, чтобы он всегда был. Это будет одним из направлений работы по улучшению экологии общества. Только вот, действительно, утопия всё это! Откуда такому кандидату взяться-то?

В любой деятельности, в том числе в политике, в правозащитной и гуманистической деятельности, и т.д., есть три основные мотива. Это – 1) "коммерческий" интерес, 2) тщеславие и, наконец, 3) желание действительно сделать что-то полезное, хорошее, нужное, как говорится, послужить людям. Насчёт "коммерческого интереса" следует уточнить, что это не всегда надо понимать в буквальном смысле, как стремление и возможность к обогащению. Для кого-то занятие какой-либо подобной деятельностью является ещё и необходимым для него средством к существованию. Это нормально. Оптимальный случай – когда между этими тремя мотивами имеется равновесие, баланс (для зрительного восприятия можно представить равносторонний треугольник, человек находится в его центре). Но очень часто такого баланса нет или изначально, или он нарушается в процессе участия в этой деятельности. К сожалению, обычно это происходит в ущерб желанию сделать что-либо нужное и полезное в сторону прочих двух мотивов (тщеславие и "коммерческий интерес"), или какого-то одного из них (наша треугольная площадка имеет уклон, довольно-таки крутой, в сторону двух её углов). Если вы посмотрите на тех, кого мы называем публичными людьми (они более всего на виду), на наших политиков (хоть от власти, хоть от оппозиции) и т.д., то можете потренироваться в оценке – преимущественно в какую сторону у кого-либо произошло смещение. Многим из этих публичных людей небесполезно было бы на себя с этой точки зрения честно посмотреть. Как, впрочем, и каждому из нас. "Мы часто стыдились бы самых прекрасных наших поступков, если бы люди знали все побудительные к тому мотивы" (Франсуа де Ларошфуко). "Любой наш недостаток более простителен, чем уловки, на которые мы идём, чтобы его скрыть" (Франсуа де Ларошфуко).

Ведь если поговорить самому с собой честно и искренне, без какого-либо лицемерия, то согласишься, что в увлечении практически любым делом и занятием основных стимулов только два – тот самый "коммерческий интерес" и тщеславие. "Желание славы свойственно всем людям. Мы как бы умножаем своё существо, когда можем запечатлеть его в памяти других" (Шарль Монтескье). А вот стремление сделать что-то полезное людям, пожалуй, не столько и стимул даже, сколько уровень и качество морали человека. Коммерческий интерес и славу можно же и на аморальном, и на преступном получить. Насчёт славы, полученной таким путём, уж куда как наглядней пример – Герострат. И противоположный случай – Иисус. Но смею предположить, что как Герострат шёл к своему преступлению осмысленно, с реальным осознанием угрозы для своей жизни (собственно, угроза жизни, и даже лишение её, и были залогом успеха его идеи), так и Иисус шёл к своей гибели вполне осознанно и намеренно. И по той же причине – остаться на века в памяти народной. Для них, для обоих физическая смерть (ранее, или позднее, но всё равно же – неизбежная) была менее страшной, чем забвение. Это и у большинства-то так, хотя, конечно, и сила страха перед смертью, перед забвением у разных личностей разная, и средства, а также накал борьбы с этим страхом тоже разные. Иисус и Герострат – наиболее наглядные, хрестоматийные примеры достижения бессмертия через свою, по сути дела – добровольную смерть. Оба они своей цели достигли. Только вот о Герострате мы помним, как о поджигателе храма, с Иисуса же началось новое духовное учение. Это был их собственный выбор, их степень морали.

Можно, конечно, сказать, что их вольным или невольным последователям в течение тысячелетий не даёт покоя ревность и зависть к их славе, к памяти о них. Понятно, что и это есть. Но более всего тут осознания и признания на их примере того, что слава, долгосрочная слава (или правильнее – память) – единственно возможный путь к бессмертию. Впрочем, не будем забегать, об этом у нас разговор ещё впереди...

Вернёмся к проблемности отношений между обществом и властью. Нет ничего в мире идеального – ни людей, ни государств, ни власти. Но и государство, и власть можно менять к лучшему, если в обществе, хотя бы в части его, в наиболее активной части, будет осознание необходимости и возможности этого. Примером тому, что такое возможно, являются хотя бы скандинавские страны. Да много и других подобных стран, пусть во многом и не идеально устроенных, с какими-то своими проблемами, но где человек чувствует себя достаточно свободным и независимым от власти, и где власть не очень-то может позволить себе неуважительное и пренебрежительное отношение к своим гражданам. Во многом это основано на том, что граждане там уважают себя и друг друга. Мои "утопии" – это некая идеализация представлений того, что мы тоже научимся так жить. Хочу в это верить. И готов остаток своих сил и жизни положить на то, чтобы и в нашем сообществе что-то менять. Безнадёжно? Может быть... Но ведь не совсем же бессмысленно...

Автор:	viktor-sh
Опубликовано:	17.10.2008 06:21
Создано:	07.2007
Просмотров:	3328
Рейтинг:	10 Посмотреть
Комментариев:	0
Добавили в Избранное:	0

Ваши комментарии

Чтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться

Камертон

Иосиф Бродский. Часть речи

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря,
дорогой, уважаемый, милая, но неважно
даже кто, ибо черт лица, говоря
откровенно, не вспомнить, уже не ваш, но
и ничей верный друг вас приветствует с одного
из пяти континентов, держащегося на ковбоях;
я любил тебя больше, чем ангелов и самого,
и поэтому дальше теперь от тебя, чем от них обоих;
поздно ночью, в уснувшей долине, на самом дне,
в городке, занесенном снегом по ручку двери,
извиваясь ночью на простыне -
как не сказано ниже по крайней мере -
я взбиваю подушку мычащим "ты"
за морями, которым конца и края,
в темноте всем телом твои черты,
как безумное зеркало повторяя.

1975 - 1976

* * *

Север крошит металл, но щадит стекло.
Учит гортань проговаривать "впусти".
Холод меня воспитал и вложил перо
в пальцы, чтоб их согреть в горсти.

Замерзая, я вижу, как за моря
солнце садится и никого кругом.
То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля
закругляется под каблуком.

И в гортани моей, где положен смех
или речь, или горячий чай,
все отчетливей раздается снег
и чернеет, что твой Седов, "прощай".

1975 - 1976

* * *

Узнаю этот ветер, налетающий на траву,
под него ложащуюся, точно под татарву.
Узнаю этот лист, в придорожную грязь
падающий, как обагренный князь.

Растекаясь широкой стрелой по косой скуле
деревянного дома в чужой земле,
что гуся по полету, осень в стекле внизу
узнает по лицу слезу.

И, глаза закатывая к потолку,
я не слово о номер забыл говорю полку,
но кайсацкое имя язык во рту
шевелит в ночи, как ярлык в Орду.

1975

* * *

Это - ряд наблюдений. В углу - тепло.
Взгляд оставляет на вещи след.
Вода представляет собой стекло.
Человек страшней, чем его скелет.

Зимний вечер с вином в нигде.
Веранда под натиском ивняка.
Тело покоится на локте,
как морена вне ледника.

Через тыщу лет из-за штор моллюск
извлекут с проступившем сквозь бахрому
оттиском "доброй ночи" уст,
не имевших сказать кому.

1975 - 1976

* * *

Потому что каблук оставляет следы - зима.
В деревянных вещах замерзая в поле,
по прохожим себя узнают дома.
Что сказать ввечеру о грядущем, коли
воспоминанья в ночной тиши
о тепле твоих - пропуск - когда уснула,
тело отбрасывает от души
на стену, точно тень от стула
на стену ввечеру свеча,
и под скатертью стянутым к лесу небом
над силосной башней, натертый крылом грача
не отбелишь воздух колючим снегом.

1975 - 1976

* * *

Деревянный лаокоон, сбросив на время гору с
плеч, подставляет их под огромную тучу. С мыса
налетают порывы резкого ветра. Голос
старается удержать слова, взвизгнув, в пределах смысла.

Низвергается дождь: перекрученные канаты
хлещут спины холмов, точно лопатки в бане.
Средизимнее море шевелится за огрызками колоннады,
как соленый язык за выбитыми зубами.

Одичавшее сердце все еще бьется за два.
Каждый охотник знает, где сидят фазаны, - в лужице под лежачим.
За сегодняшним днем стоит неподвижно завтра,
как сказуемое за подлежащим.

1975 - 1976

* * *

Я родился и вырос в балтийских болотах, подле
серых цинковых волн, всегда набегавших по две,
и отсюда - все рифмы, отсюда тот блеклый голос,
вьющийся между ними, как мокрый волос,
если вьется вообще. Облокотясь на локоть,
раковина ушная в них различит не рокот,
но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,
кипящий на керосинке, максимум - крики чаек.
В этих плоских краях то и хранит от фальши
сердце, что скрыться негде и видно дальше.
Это только для звука пространство всегда помеха:
глаз не посетует на недостаток эха.

1975

* * *

Что касается звезд, то они всегда.
То есть, если одна, то за ней другая.
Только так оттуда и можно смотреть сюда:
вечером, после восьми, мигая.

Небо выглядит лучше без них. Хотя
освоение космоса лучше, если
с ними. Но именно не сходя
с места, на голой веранде, в кресле.

Как сказал, половину лица в тени
пряча, пилот одного снаряда,
жизни, видимо, нету нигде, и ни
на одной из них не задержишь взгляда.

1975

* * *

В городке, из которого смерть расползалась по школьной карте,
мостовая блестит, как чешуя на карпе,
на столетнем каштане оплывают тугие свечи,
и чугунный лес скучает по пылкой речи.
Сквозь оконную марлю, выцветшую от стирки,
проступают ранки гвоздики и стрелки кирхи;
вдалеке дребезжит трамвай, как во время оно,
но никто не сходит больше у стадиона.
Настоящий конец войны - это на тонкой спинке
венского стула платье одной блондинки,
да крылатый полет серебристой жужжащей пули,
уносящей жизни на Юг в июле.

1975, Мюнхен

* * *

Около океана, при свете свечи; вокруг
поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной.
Ввечеру у тела, точно у Шивы, рук,
дотянуться желающих до бесценной.
Упадая в траву, сова настигает мышь,
беспричинно поскрипывают стропила.
В деревянном городе крепче спишь,
потому что снится уже только то, что было.
Пахнет свежей рыбой, к стене прилип
профиль стула, тонкая марля вяло
шевелится в окне; и луна поправляет лучом прилив,
как сползающее одеяло.

1975

* * *

Ты забыла деревню, затерянную в болотах
залесенной губернии, где чучел на огородах
отродясь не держат - не те там злаки,
и доро'гой тоже все гати да буераки.

Баба Настя, поди, померла, и Пестерев жив едва ли,
а как жив, то пьяный сидит в подвале,
либо ладит из спинки нашей кровати что-то,
говорят, калитку, не то ворота.

А зимой там колют дрова и сидят на репе,
и звезда моргает от дыма в морозном небе.
И не в ситцах в окне невеста, а праздник пыли
да пустое место, где мы любили.

1975

* * *

Тихотворение мое, мое немое,
однако, тяглое - на страх поводьям,
куда пожалуемся на ярмо и
кому поведаем, как жизнь проводим?

Как поздно заполночь ища глазунию
луны за шторою зажженной спичкою,
вручную стряхиваешь пыль безумия
с осколков желтого оскала в писчую.

Как эту борзопись, что гуще патоки,
там не размазывай, но с кем в колене и
в локте хотя бы преломить, опять-таки,
ломоть отрезанный, тихотворение?

1975 - 1976

* * *

Темно-синее утро в заиндевевшей раме
напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.

Там звучит "ганнибал" из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.

Дребезжащий звонок серебристый иней
преобразил в кристалл. Насчет параллельных линий
все оказалось правдой и в кость оделось;
неохота вставать. Никогда не хотелось.

1975 - 1976

* * *

С точки зрения воздуха, край земли
всюду. Что, скашивая облака,
совпадает - чем бы не замели
следы - с ощущением каблука.

Да и глаз, который глядит окрест,
скашивает, что твой серп, поля;
сумма мелких слагаемых при перемене мест
неузнаваемее нуля.

И улыбка скользнет, точно тень грача
по щербатой изгороди, пышный куст
шиповника сдерживая, но крича
жимолостью, не разжимая уст.

1975 - 1976

* * *

Заморозки на почве и облысенье леса,
небо серого цвета кровельного железа.
Выходя во двор нечетного октября,
ежась, число округляешь до "ох ты бля".

Ты не птица, чтоб улететь отсюда,
потому что как в поисках милой всю-то
ты проехал вселенную, дальше вроде
нет страницы податься в живой природе.

Зазимуем же тут, с черной обложкой рядом,
проницаемой стужей снаружи, отсюда - взглядом,
за бугром в чистом поле на штабель слов
пером кириллицы наколов.

1975 - 1976

* * *

Всегда остается возможность выйти из дому на
улицу, чья коричневая длина
успокоит твой взгляд подъездами, худобою
голых деревьев, бликами луж, ходьбою.

На пустой голове бриз шевелит ботву,
и улица вдалеке сужается в букву "У",
как лицо к подбородку, и лающая собака
вылетает из подоворотни, как скомканная бумага.

Улица. Некоторые дома
лучше других: больше вещей в витринах;
и хотя бы уж тем, что если сойдешь с ума,
то, во всяком случае, не внутри них.

1975 - 1976

* * *

Итак, пригревает. В памяти, как на меже,
прежде доброго злака маячит плевел.
Можно сказать, что на Юге в полях уже
высевают сорго - если бы знать, где Север.
Земля под лапкой грача действительно горяча;
пахнет тесом, свежей смолой. И крепко
зажмурившись от слепящего солнечного луча,
видишь внезапно мучнистую щеку клерка,
беготню в коридоре, эмалированный таз,
человека в жеваной шляпе, сводящего хмуро брови,
и другого, со вспышкой, чтоб озарить не нас,
но обмякшее тело и лужу крови.

1975 - 1976

* * *

Если что-нибудь петь, то перемену ветра,
западного на восточный, когда замерзшая ветка
перемещается влево, поскрипывая от неохоты,
и твой кашель летит над равниной к лесам Дакоты.
В полдень можно вскинуть ружьё и выстрелить в то, что в поле
кажется зайцем, предоставляя пуле
увеличить разрыв между сбившемся напрочь с темпа
пишущим эти строки пером и тем, что
оставляет следы. Иногда голова с рукою
сливаются, не становясь строкою,
но под собственный голос, перекатывающийся картаво,
подставляя ухо, как часть кентавра.

1975 - 1976

* * *

...и при слове "грядущее" из русского языка
выбегают черные мыши и всей оравой
отгрызают от лакомого куска
памяти, что твой сыр дырявой.

После стольких лет уже безразлично, что
или кто стоит у окна за шторой,
и в мозгу раздается не неземное "до",
но ее шуршание. Жизнь, которой,

как дареной вещи, не смотрят в пасть,
обнажает зубы при каждой встрече.
От всего человека вам остается часть
речи. Часть речи вообще. Часть речи.

1975

* * *

Я не то что схожу с ума, но устал за лето.
За рубашкой в комод полезешь, и день потерян.
Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла всё это —
города, человеков, но для начала зелень.
Стану спать не раздевшись или читать с любого
места чужую книгу, покамест остатки года,
как собака, сбежавшая от слепого,
переходят в положенном месте асфальт.
Свобода —
это когда забываешь отчество у тирана,
а слюна во рту слаще халвы Шираза,
и, хотя твой мозг перекручен, как рог барана,
ничего не каплет из голубого глаза.

1975-1976