I. Для начала приведу несколько цитат из всё той же книги Петра Вайля "Стихи про меня".
"Броская живописность молодого Маяковского, его ранняя агрессивная мощь отчетливо ощущалась современниками. "Я привык видеть в нем первого поэта поколения..."—говорит Пастернак о 21-летнем юноше и откровенно рассказывает, как выбирался из-под его воздействия: "Время и общность влияний роднили меня с Маяковским. У нас имелись совпаденья. Я их заметил. Я понимал, что если не сделать чего-то с собою, они в будущем участятся... Не умея назвать этого, я решил отказаться от того, что к ним приводило. Я отказался от романтической манеры". Это пишет Пастернак, который на три года старше, что в молодости много, который сам умеет все." ПВ
"Я, знаете, не читаю Пастернака. Боюсь, еще начнешь подражать", — говорил Заболоцкий. Надежда Мандельштам подтверждает: "Пастернак много лет безраздельно владел всеми поэтами, и никто не мог выбиться из-под его влияния". ПВ
Картина складывается примерно следующая. Пастернак (1890-1960) пытался уйти из-под влияния Маяковского (1893-1930), а Заболоцкий (1903-1958), в свою очередь, избегал читать Пастернака. Позже факел с "олимпийским огнём" Маяковского каким-то образом попал в руки Вознесенского (1933-2010) и тот понёс его дальше. Таким образом, связь между Пастернаком и Вознесенским через ВВ очевидна: Пастернак родился за три года до появления на свет Маяковского, а Вознесенский ровно через три года после его смерти. Осталось только разобраться в роли Заболоцкого.
II. Когда мы "проходили" древнерусский памятник "Слово о полку Игореве", где-то на периферии моего сознания занозой сидела "мысль, растекающаяся по древу". Видимо, мой юный ум не был достаточно пытлив, чтобы, следуя заветам Пастернака, самостоятельно "дойти до самой сути". Позже за меня это сделал Владимир Солоухин, разглядевший в "мысли" белку-мысь.
Теперь, с интересом читая эссе Петра Вайля, я ощущаю потребность разобраться в его отношениях с Владимиром Набоковым, стыдливо прячась за спину Бориса Леонидовича Пастернака.
Не знаю, любил ли Пастернак рыбалку, но в отношении Петра Львовича у меня существуют большие сомнения. С каким,например, цветом у обычного человека ассоциируется наживка , именуемая мотыль? Конечно же с красным! Вот что пишет о мотыле Вайль: "мотыль — не бабочка, а личинка комара, белый червячок, который служит наживкой при ужении рыбы." Справедливости ради следует признать, что среди разновидностей мотыля встречаются личинки красного (Chironomus plumosus) , белого (Corethra plumicornis) и даже чёрного цвета (Culex pipiens). Спросите себя честно, вы раньше слышали о белом мотыле? Лично я - нет. Скорее, говоря о "белом червячке" Вайль путает его с обыкновенным опарышем.
Итак, мне представляется, что Вайль не рыбак. "Так что с того?", - спросите вы. Всё дело в том, что ссылаясь на текст из 22-ой главы "Лолиты" (часть 2) Пётр Львович делает лёгкий булавочный укол, пеняя Набокову на "забвение или незнание русского" при переводе фразы "миллионы мотельных мотылей" ("millions of so-called "millers" в англ. оригинале) : по его мнению, здесь Владимир Владимирович путает ночных мотыльков с наживкой.
Я бы поверил не рыбаку Петру , если бы Набоков не был серьёзным энтомологом, внёсшим весомый вклад в лепидоптерологию (раздел энтомологии, посвященный чешуекрылым), к которым, кстати, и относятся разноусые бабочки (мотыльки, моли), имеющие латинское название Heterocera. Как пишут многие специалисты, контраст между кристально чистым английским Набокова и его "округлым" русским был просто поразителен. Но в данном случае речь идёт о латыни: с трудом верится, что уважающий себя специалист-энтомолог перепутал Heterocera с личинкой Corethra plumicornis. Поэтому в "стремлении дойти" я больше верю Пастернаку, чем Вайлю. А, может быть, насаживая "мотыля" на булавку сомения, Петр Леонидович просто ревновал Владимира Владимировича к образу Лолиты?
Весенним утром кухонные двери
Раскрыты настежь, и тяжелый чад
Плывет из них. А в кухне толкотня:
Разгоряченный повар отирает
Дырявым фартуком свое лицо,
Заглядывает в чашки и кастрюли,
Приподымая медные покрышки,
Зевает и подбрасывает уголь
В горячую и без того плиту.
А поваренок в колпаке бумажном,
Еще неловкий в трудном ремесле,
По лестнице карабкается к полкам,
Толчет в ступе корицу и мускат,
Неопытными путает руками
Коренья в банках, кашляет от чада,
Вползающего в ноздри и глаза
Слезящего...
А день весенний ясен,
Свист ласточек сливается с ворчаньем
Кастрюль и чашек на плите; мурлычет,
Облизываясь, кошка, осторожно
Под стульями подкрадываясь к месту,
Где незамеченным лежит кусок
Говядины, покрытый легким жиром.
О царство кухни! Кто не восхвалял
Твой синий чад над жарящимся мясом,
Твой легкий пар над супом золотым?
Петух, которого, быть может, завтра
Зарежет повар, распевает хрипло
Веселый гимн прекрасному искусству,
Труднейшему и благодатному...
Я в этот день по улице иду,
На крыши глядя и стихи читая,-
В глазах рябит от солнца, и кружится
Беспутная, хмельная голова.
И, синий чад вдыхая, вспоминаю
О том бродяге, что, как я, быть может,
По улицам Антверпена бродил...
Умевший все и ничего не знавший,
Без шпаги - рыцарь, пахарь - без сохи,
Быть может, он, как я, вдыхал умильно
Веселый чад, плывущий из корчмы;
Быть может, и его, как и меня,
Дразнил копченый окорок,- и жадно
Густую он проглатывал слюну.
А день весенний сладок был и ясен,
И ветер материнскою ладонью
Растрепанные кудри развевал.
И, прислонясь к дверному косяку,
Веселый странник, он, как я, быть может,
Невнятно напевая, сочинял
Слова еще не выдуманной песни...
Что из того? Пускай моим уделом
Бродяжничество будет и беспутство,
Пускай голодным я стою у кухонь,
Вдыхая запах пиршества чужого,
Пускай истреплется моя одежда,
И сапоги о камни разобьются,
И песни разучусь я сочинять...
Что из того? Мне хочется иного...
Пусть, как и тот бродяга, я пройду
По всей стране, и пусть у двери каждой
Я жаворонком засвищу - и тотчас
В ответ услышу песню петуха!
Певец без лютни, воин без оружья,
Я встречу дни, как чаши, до краев
Наполненные молоком и медом.
Когда ж усталость овладеет мною
И я засну крепчайшим смертным сном,
Пусть на могильном камне нарисуют
Мой герб: тяжелый, ясеневый посох -
Над птицей и широкополой шляпой.
И пусть напишут: "Здесь лежит спокойно
Веселый странник, плакать не умевший."
Прохожий! Если дороги тебе
Природа, ветер, песни и свобода,-
Скажи ему: "Спокойно спи, товарищ,
Довольно пел ты, выспаться пора!"
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
