ДИКИЕ ПЧЕЛЫ НА СОЛНЕЧНОМ ЛУГУ. Поэзия Олега Жданова
Наши упрямые разногласия в оценке чужих текстов настолько часты, что стороннему наблюдателю трудно поверить в ту искреннюю симпатию, которую я испытываю к поэтическому дарованию Олега Жданова. И это – именно симпатия, притяжение, вполне объяснимое тем, что структура метафоры у нас с ним одна и та же. По крайней мере, в тех моих стихотворениях, которыми я дорожу безмерно и подобные которым уже не смогу написать больше никогда.
Вот его стихотворение «ДЕВОЧКА». Воздушная пастель ассоциаций в тонко выписанном воспоминании о влюбленности.
«девочка, распахнутая в август». – Первая же строчка – начало и конец, эмоциональное повторение чувства, которое испытал герой когда-то и стремится испытать теперь, чтобы избавиться от боли. Динамика переживания уже со второй строчки выявляется во всей силе –
сон в раскатах солнца изнемог.
замертво настигнутая радость,
вдох-
в выдохе-остывшее сиянье.
в воздухе-ручьи от тяжких кос.
я с тобой-обрушенной и ранней-
врозь. –
Нежное напряжение звукоряда достигается за счет акцентирования «н». «Сон в раскатах солнца изнемог» – сложно выстроенный троп, где каждое слово – символ. Страстная мечта о несбывшемся счастье героя – и усталость от избытка страсти, от вероятной радости, не догнав которую, падаешь замертво. И снова мчишься вдогонку:
всё к тебе-огни, тоска, сонеты,
близкий смех, придушенный огляд,
тишины свирепый громкий ад,
тьма да след несбывшийся каретный.
«Тишины свирепый громкий ад» – можно ли более концентрированно обозначить одиночество героя? Оксюморон «громкий ад … тишины» тут более чем уместен, поскольку ощущение передано точно.
Еще одно переживание-проживание, – описанное, как явь, но это всего лишь память о явленном, и – оживает происходившее когда-то. Читатель – в самой гуще эмоционального впечатления, он слышит телефонный звонок, обеспокоенный голос, видит смятение героя, чувствует печаль экзистенциального одиночества внутри вечности –«неба родимого тьма, звёздный рассерженный хлам».
ТРИЛИСТНИК ВОЗРОЖДЕНИЯ
ЗВОНОЧКИ
ночью
звоночки
отца:
"куда вытворяешь, пацан!
чем воскрешается мать?
скоро вам будет светать.
в наших окошках свет,
только меня там -".
тихо и – лихо –один.
только звоночки дзинь-дзинь.
голос, а плоти нет.
страшный живой секрет.
выпрыгну -
в небо -
с крыльца!
куда вытворяешь, пацан!
неба родимого тьма,
звёздный рассерженный хлам.
«Трилистник возрождения» – перекличка с Иннокентием Анненским, иррациональное сопоставление достоверных ассоциаций. Снова – многокомпонентные метафоры. «тихо и – лихо – один» как ощущение одиночества снаружи и внутри, трансцендентно и имманентно, буквально и метафизически. «страшный живой секрет» – почти физиологическая констатация горестной утраты, словно очевидность сердечного трепета героя, вновь и вновь воссоздающего картину эмоциональной памяти.
Еще одно стихотворение, посвященное памяти отца. Текст – сложноцветная развернутая метафора мандельштамовской «луговины, где жизнь не бежит». Она встает перед взором автора во всей неземной красоте и полноте любви к погибшему отцу, чей орден ныне – бабочка его подвига, и пули стали дикими пчелами. А жизнь продолжается, и «пух тополиный горит», и цветет бессмертник вечной памяти.
ДИКИЕ ПЧЕЛЫ
памяти моего отца
Если жизнь Роза, то смерть - нимб из Её шипов
Дж. Пристли.
Вот вечное небо Андрея Болконского,
знамени древко у ног,
и пули как пчёлы - тугие и звонкие,-
у пули так много хлопот.
Вдруг бабочка тихая выцветшим орденом
на сонную грудь опадёт.
где вечность для битвы - мгновенье для гордости:
бабочки светел полёт.
Бессмертник глазастый пахнет так яростно,
да пух тополиный горит.
меняю я пуд неслучившейся старости
на полное небо любви.
Как хорошо наблюдать мне за облаком,
плывущим сквозь дивный тот луг,
но вечера прежде кончится молодость-
дикие пчёлы вокруг.
Стихотворение: «В рисунках детских весело и страшно…» Метафизическое пространство альбомного листка, в котором герою куда уютнее, чем в разбитой реальности повседневного ужаса. Но ужас проникает и в рисунок, и вот уже дым –это черный змей, вползающий в трубу, и «смуглый ворон» ощутимей «блестящего рыцаря».
В рисунках детских весело и страшно.
Вот папа (церковь, гоблин, башня),
И в каждом из углов блестит луна;
В трубу вползает дым, он чёрный - чёрный;
Блестящий рыцарь, храбрый и зачётный,
Да смуглый ворон, тёмен и пернат.
Механик здесь другой - всё потому иначе:
Смешливый детский бог, а в коридоре мячик, -
Торопятся, бегут, считают этажи …
За окнами - всё ночь, всё вдребезги, по краю.
Ни почты, ни весны - я прячусь... - настигают.
Ты дорисуй меня - я здесь останусь жить.
Иррациональное торжествует, и жизнь кажется собранием звуков, тканью их завораживающей цветописи. И становится ясно, что лоно изящной словесности – самый надежный приют для того, чья поэзия – судьба.
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела -
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела!
Ни объятья невозможны, ни измена.
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных -
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он - деловит, но незаметен.
Умер быстро - лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним - легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далёко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники - ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела -
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я - не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
