|
Питать читателя сырьем нельзя, это есть признак неуважения к читателю и доказательство собственного высокомерия (Андрей Платонов)
Публицистика
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Сибиряк Александр ПОЛЕЩУК – 75-й космонавт России | | Всего в космосе побывало 102 российских космонавта. Полещук провёл на околоземной орбите 179 дней, дважды выходил в открытый космос, стал Героем России. | Александр Полещук в эти дни находится в Казахстане. Он в составе команды специалистов встречает экипаж «Союз КТМ-13», который накануне Дня космонавтики возвратился на землю. Это наш земляк, родился в Черемхово, но часто бывает в Братске, где живёт его сестра Зоя Фёдоровна Чайкисова и племянник Никита. Здесь похоронена его мать. Путь в космонавты был непрост: закончил МАИ, работал в НПО «Энергия». С 1982 года активно пытался попасть в отряд космонавтов. Но только в 1991 году стал космонавтом-испытателем.
Его звёздный час наступил 24 января 1993 года. Он стал первым космонавтом с берегов Байкала. В день полёта по заданию редакции я в числе первых пришел в дом матери космонавта Валентины Сергеевны, где до меня побывали братчане, поздравляли. А она была наряжена, волновалась. Полёт её сына для нас праздник, но для неё тревога. Но угощала всех чаем, стол был накрыт. И в постоянном состоянии тревоги ей предстояло прожить 179 дней, пока её сын не вернулся на Землю. Она рассказывала, как её Саша родился 30 октября 1953 года, как учился в школе, закончил МАИ, работал в НПО «Энергия». Мать достала вырезку из газеты «Комсомольская правда», где писали о молодом учёном-испытателе, который решил сложнейшую техническую проблему для освоения космоса. Соблюдая секретность (дело было в80-е годы), фамилию испытателя от читателей скрыли. Но мать знала, что это про её Сашу, и с гордостью показывала гостям газету. Валентина Сергеевна уже понимала, что сын становится человеком страны.
Он летал в космос под номером 75 среди российских космонавтов. 179 дней провёл на орбите, дважды выходил в космос. Первый раз - 19 апреля. Ему было присвоено звание Героя России.
Мы встретились с ним в 1996 году, когда Александр Фёдорович готовился к полёту с американскими космонавтами и подробно рассказывал об этой тяжёлой подготовке.
- Ты не представляешь, как хочется вернуться на орбиту,- говорил он мне, человеку, который никогда там не сможет побывать. О космосе он говорил часами. И когда я поставил под сомнение острую необходимость штурмовать космос, он подумал, что я шучу. И привёл десятки примеров того, что космос даёт для земной жизни с развитием научно-технического прогресса.
Полещук активно и самозабвенно готовился к новому полёту, но по стечению обстоятельств оказался в дублирующих экипажах. А в 2004 году пришлось отказаться от полётов. Но с космосом не расстался. Сегодня ведёт работу по внекорабельной подготовке экипажей, и прежде всего к выходу в космос. Сейчас Александр Фёдорович занимается тем, с чего начал свой путь в космос рядовым инженером, - теперь он руководитель этого важного направления.
- Моя работа заключается в техническом обслуживании космических аппаратов в космосе и на Земле, после приземления. Мы обеспечиваем команды бортовым инструментом. Для этого я учился в МАИ, потом этим занимался с 1977 года до полётов в космос и сейчас продолжаю. С 2001 года я руковожу группой специалистов. Но свой полёт никогда не забываю,- говорит Александр Фёдорович.
У меня в архиве сохранилась запись его первых слов и впечатлений после приземления: “…К полёту я шёл долго и считаю, что это завершение важного этапа в жизни, после которого можно идти дальше. Мне полёты в космос понравились, и я собираюсь продолжать это дело. Особенно запомнилось, как первый грузовик привёз запах Земли, письма от родных, друзей, которые было приятно потом читать. Очень было приятно встретить новые лица экспедиции посещения после столь длительного полёта”. Потом воспоминания отшлифовались, и теперь об этом уже подробнее. 179 дней в его памяти выглядели так.
Слово Александру Полещуку:
- Я считаю, что мне повезло в том, что я среди немногих представителей человечества побывал в совершенно неземных (необычных) условиях космоса.
Итак, в космосе я жил 179 суток (если говорить полгода, кажется мало по сравнению с другими нашими долгожителями; например, Авдеев по завершении этого полёта будет иметь налёт в два года, а если перевести в часы, как это делают американцы, летая на Шаттлах, – очень много). Это было с 24 января по 22 июля 1993 года, и я думаю, что могу вспомнить каждый день до мелочей. Компания у меня была хорошая: Манаков Геннадий Михайлович, лётчик-испытатель, опытный космонавт, имевший за плечами 5 месяцев прошлого космического полёта. Надо сказать, что характер у нас у обоих непростой, и психологи перед полётом предсказывали нам несовместимость и даже скорые ссоры, переходящие в драки, при этом они клялись в правоте своего прогноза и обещали съесть свои шляпы, если этого не произойдет. Кстати, после полёта мы таких специалистов заставили (образно говоря) откушать свои головные уборы.
Схема полета была такая: наш корабль «Союз – ТМ16» стартовал с космодрома Байконур и устремился по 2-х суточной схеме сближения к станции «МИР». У нас на этом этапе была важная задача – пристыковаться к станции, к стыковочному узлу, расположенному на боковом модуле «Кристалл». У нашего корабля был андрогинный стыковочный узел, аналог которого использовался при совместном полёте «Союз-Аполлон» ещё в 1975 году. Такие узлы осуществляют сцепку по периферии узлов, а традиционные узлы «штырь – гнездо» - в центральной части. Через два дня отдыха от предполётной суеты мы вручную состыковались с заданными параметрами движения и тем самым испытали новое место, куда в дальнейшем стыковались в течение 3-х лет американские Шаттлы. А на станции нас уже ждали «Родники» – это позывной экипажа Анатолия Соловьёва и Сергея Авдеева, которые пробыли на орбите уже полгода. У нас позывной был – «Вулканы».
Вообще-то я не совсем узнал их: лица припухшие от притока крови к голове, но дело не во внешности, а в том, как они двигаются, работают, мастерски управляют сложнейшими системами космической станции. И стало немного страшно, что через неделю совместной работы вчетвером мы останемся с Геннадием самостоятельно жить на этом огромном рукотворном космическом теле. И вся ответственность за эту «пирамиду человеческого труда» наполовину будет и на мне. Нас хорошо учили, а до отряда космонавтов я был инженером-испытателем, и каждый объект станции готовил к полёту на полигоне, но тут я увидел этот уникальный объект в действии, а не на испытательном или тренажёрном стенде и осознал, какую тяжёлую ношу нам предстоит нести в течение длительного времени в этих удивительных условиях.
У меня есть видеозапись расстыковки и удаления корабля с теми, кого мы сменили на космической вахте. Это прощание, это неизвестность будущего, это, конечно, волнения.
Мы поставили запись В. Высоцкого «Родники, вы мои, Родники», что еще больше усилило театральный эффект.
Корабль превратился из реального, большого в звёздочку, которая затем растворилась на фоне голубой подстилающей поверхности Земли. И вот тут мы поняли, что остались одни, вернее вдвоем, а значит, нам придётся заняться серьёзной работой.
Время стало аморфно растяжимым: то недели проходили незаметно, то оно почти останавливалось. Когда происходили отказы системы управления движением, что и сейчас случилось на станции, то мы переходили на режим экономии электроэнергии, но при этом интенсивно работали по её восстановлению: замена блоков, прозвонка электроцепей и т.д. Что поражало тогда, когда наступала тень и не было притока солнечной энергии, это – тишина, когда не работали вентиляторы. Она становилась осязаемой, слышались какие-то звуки, скрипы. Казалось, станция живая, что она жалуется на что-то и просит нас помочь в её недугах.
Преимущества одиночества в бескрайних просторах космоса очевидны.
Мы были сами себе и огромному техническому комплексу хозяева, могли смотреть на прекрасные виды Земли, могли «купаться» в совершенно неведомом землянам измерении – в невесомости, могли смотреть в бездонную черноту космоса с выпуклыми и цветными звёздами и слушать удивительно гармонирующую с этими фантастическими пейзажами классическую музыку Баха, Вивальди…Но всё это можно было делать в свободное от выполнения программы полёта время, это не недостаток – это специфика, или, можно сказать, плата за удовольствие.
Сеансы связи обычно бывают через виток обращения станции вокруг Земли – это примерно через полтора часа, с нами говорят, передают информацию в радиограммах, и тут мы ощущаем себя со всеми наземными специалистами единым айсбергом, на видимой части которого мы и находимся. Бывали горячие ситуации, когда выглянуть в иллюминатор не удавалось по целым неделям. Здесь мы чувствовали себя опутанными незримыми нитями этой земной опеки, чувством своего долга не подвести этот огромный коллектив и желанием творческого подхода к своим обязанностям, иногда рутинным.
Одиночество особо остро можно почувствовать во время работ в открытом космосе, когда лишь оболочка скафандра защищает тебя от враждебных условий – всякое отсутствие атмосферы, большой перепад температур - +- 100 С, космическая радиация, и самое страшное – вероятность улететь от станции. Да, здесь как раз слова «жизнь в твоих руках» приобретают настоящее значение. У космонавта есть два страховочных фала, которые он должен поочерёдно перецеплять по поручням, как бы шагая в нужном направлении по «крыше» станции.
Лучшая защита от одиночества – интересная работа, а на станции её хоть отбавляй. Появляются личные планы сделать что-то по экспериментам или по улучшению жизни на станции. И у многих эти планы остаются невыполненными, что потом на Земле вызывает ностальгию по этой космической работе и приводит к внутреннему обоснованию следующего полёта.
А еще от одиночества и изоляции от внешнего мира здорово помогает юмор, искренняя доброжелательность. У нас с Геннадием по пятницам вечером обычно подводились итоги, где мы высказывали друг другу всё, что накапливалось на душе, и при этом без обид выслушивали, чтобы скорректировать поведение на будущее. Помогло нам опровергнуть прогноз о нашей психологической несовместимости взаимное доверие друг к другу, уважение и мотивация на безусловное выполнение программы полёта.
Конечно, бывали моменты, когда накапливалась усталость от интенсивной работы и становилось грустно. В таких случаях мы брали личные вещи, письма от родных, друзей, смотрели на фотографии, вспоминали. После этого снились какие-то многосерийные сны, и постепенно хандра отступала.
Хорошо помогает взаимопониманию и созданию хорошего микроклимата в экипаже умение делать приятное даже по мелочам. Например, Геннадий каждое утро вставал на 5 минут раньше, чтобы мгновенно выключить утренний будильник, по мощности напоминающий пароходный ревун - 105 децибелл. Дело в том, что на станции все звуковые сигналы выдаются одинаковой сиреной, кроме аварийной (при разгерметизации и пожаре) – она прерывистая и ещё более страшная. И когда мы бодрствуем, услышав такой сигнал, мы понимаем, что умная бортовая вычислительная машина известила нас о каких-то неполадках в системах станции и нам надо немедленно реагировать по ситуации.
А в начале полёта был курьёзный случай со мной во время сна. Я спал в своей каюте, напоминающей по размерам телефонную будку, внутри которой к одной стенке привязан спальный мешок, на другой (справа) иллюминатор со шторками, на противоположной стенке микропульт управления воздушным потоком, на котором светятся зелёненькие светодиоды, а слева проём для выхода в рабочий отсек. Обычно перед сном мы выключали везде свет, и, засыпая, можно было увидеть вдали (метров 5-6) центральный пульт станции, на котором тоже видны некоторые транспаранты, извещающие о нормальной работе систем.
И вот по обычной сирене спросонья я ринулся к пульту выключить этот сотрясающий звук и посмотреть, что не в порядке… Но перепутал направления, вместо того чтобы через проём устремиться вдоль станции, я прыгнул на противоположную стенку к тем самым зелёненьким светодиодам, приняв их за огоньки центрального поста. Хорошо, что не расшиб лоб, упёрся вовремя руками. Как же мы потом смеялись после устранения неисправности! На Земле говорят «покатывались со смеху», а там, в невесомости, мы «сотрясались от смеха». После этого случая Манаков частенько радовал меня краткосрочностью побудочного сигнала.
А ещё бывает одиночество, даже если ты находишься среди людей, - это когда ты хочешь оказаться опять там, в космосе… | |
| Автор: | vvm | | Опубликовано: | 12.04.2009 10:32 | | Просмотров: | 6365 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
Той ночью позвонили невпопад.
Я спал, как ствол, а сын, как малый веник,
И только сердце разом – на попа,
Как пред войной или утерей денег.
Мы с сыном живы, как на небесах.
Не знаем дней, не помним о часах,
Не водим баб, не осуждаем власти,
Беседуем неспешно, по мужски,
Включаем телевизор от тоски,
Гостей не ждем и уплетаем сласти.
Глухая ночь, невнятные дела.
Темно дышать, хоть лампочка цела,
Душа блажит, и томно ей, и тошно.
Смотрю в глазок, а там белым-бела
Стоит она, кого там нету точно,
Поскольку третий год, как умерла.
Глядит – не вижу. Говорит – а я
Оглох, не разбираю ничего –
Сам хоронил! Сам провожал до ямы!
Хотел и сам остаться в яме той,
Сам бросил горсть, сам укрывал плитой,
Сам резал вены, сам заштопал шрамы.
И вот она пришла к себе домой.
Ночь нежная, как сыр в слезах и дырах,
И знаю, что жена – в земле сырой,
А все-таки дивлюсь, как на подарок.
Припомнил все, что бабки говорят:
Мол, впустишь, – и с когтями налетят,
Перекрестись – рассыплется, как пудра.
Дрожу, как лес, шарахаюсь, как зверь,
Но – что ж теперь? – нашариваю дверь,
И открываю, и за дверью утро.
В чужой обувке, в мамином платке,
Чуть волосы длинней, чуть щеки впали,
Без зонтика, без сумки, налегке,
Да помнится, без них и отпевали.
И улыбается, как Божий день.
А руки-то замерзли, ну надень,
И куртку ей сую, какая ближе,
Наш сын бормочет, думая во сне,
А тут – она: то к двери, то к стене,
То вижу я ее, а то не вижу,
То вижу: вот. Тихонечко, как встарь,
Сидим на кухне, чайник выкипает,
А сердце озирается, как тварь,
Когда ее на рынке покупают.
Туда-сюда, на край и на краю,
Сперва "она", потом – "не узнаю",
Сперва "оно", потом – "сейчас завою".
Она-оно и впрямь, как не своя,
Попросишь: "ты?", – ответит глухо: "я",
И вновь сидит, как ватник с головою.
Я плед принес, я переставил стул.
(– Как там, темно? Тепло? Неволя? Воля?)
Я к сыну заглянул и подоткнул.
(– Спроси о нем, о мне, о тяжело ли?)
Она молчит, и волосы в пыли,
Как будто под землей на край земли
Все шла и шла, и вышла, где попало.
И сидя спит, дыша и не дыша.
И я при ней, реша и не реша,
Хочу ли я, чтобы она пропала.
И – не пропала, хоть перекрестил.
Слегка осела. Малость потемнела.
Чуть простонала от утраты сил.
А может, просто руку потянула.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где она за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Она ему намажет бутерброд.
И это – счастье, мы его и чаем.
А я ведь помню, как оно – оно,
Когда полгода, как похоронили,
И как себя положишь под окно
И там лежишь обмылком карамели.
Как учишься вставать топ-топ без тапок.
Как регулировать сердечный топот.
Как ставить суп. Как – видишь? – не курить.
Как замечать, что на рубашке пятна,
И обращать рыдания обратно,
К источнику, и воду перекрыть.
Как засыпать душой, как порошком,
Недавнее безоблачное фото, –
УмнУю куклу с розовым брюшком,
Улыбку без отчетливого фона,
Два глаза, уверяющие: "друг".
Смешное платье. Очертанья рук.
Грядущее – последнюю надежду,
Ту, будущую женщину, в раю
Ходящую, твою и не твою,
В посмертную одетую одежду.
– Как добиралась? Долго ли ждала?
Как дом нашла? Как вспоминала номер?
Замерзла? Где очнулась? Как дела?
(Весь свет включен, как будто кто-то помер.)
Поспи еще немного, полчаса.
Напра-нале шаги и голоса,
Соседи, как под радио, проснулись,
И странно мне – еще совсем темно,
Но чудно знать: как выглянешь в окно –
Весь двор в огнях, как будто в с е вернулись.
Все мамы-папы, жены-дочеря,
Пугая новым, радуя знакомым,
Воскресли и вернулись вечерять,
И засветло являются знакомым.
Из крематорской пыли номерной,
Со всех погостов памяти земной,
Из мглы пустынь, из сердцевины вьюги, –
Одолевают внешнюю тюрьму,
Переплывают внутреннюю тьму
И заново нуждаются друг в друге.
Еще немного, и проснется сын.
Захочет молока и колбасы,
Пройдет на кухню, где сидим за чаем.
Откроет дверь. Потом откроет рот.
Жена ему намажет бутерброд.
И это – счастье, а его и чаем.
– Бежала шла бежала впереди
Качнулся свет как лезвие в груди
Еще сильней бежала шла устала
Лежала на земле обратно шла
На нет сошла бы и совсем ушла
Да утро наступило и настало. |
|
