Никогда не лишай человека или животное свободы, величайшего блага на земле. Не мешай никому греться на солнце, когда ему холодно, и прохлаждаться в тени, когда ему жарко
Пересмотрела фильмы, вспомненные в Ленте - "Более странно, чем в раю" Джармуша, "Облако-рай" Досталя и - неожиданно (ли?) явился третий - "Я тоже хочу" Балабанова.
Почему именно он? - пытаюсь понять...
Странный этот фильм я увидела трижды: впервые в год выхода на экраны (2012), потом - в день смерти режиссера (18 мая 2013), и в третий уже раз - буквально на днях.
Он, кажется, устал снимать кино и спрятался в жизнь, как делал это всегда в публичном пространстве. Все эти кепки-шапки, шарфы, свитера, в которые закутывался Балабанов, по самые глаза, по макушку, в глубины, прочь от чужих любопытных взоров...
Он, кажется, так и решил напоследок - кина не будет, смотрите жизнь, как хочу смотреть её я - бесстрастно, но пристально всматриваться в лица, фиксировать жесты и мимику, слушать шум города и задумчивые песенки обо всем и ни о чем, рефренность которых делает их органичной составляющей городского мира.
Всё просто в этой жизни, всё обыденно, неспешно и буднично. Это не Москва, она заполошнее, суетнее, у нее иной ритм и пластика. "Славный город Питер, что народу бока повытер" живёт по иным законам.
Обстоятельный полумент-полубандит профессионально валит троих и, уходя проходными, деловито добивает четвертого, отползающего от смерти, - работа у него такая, пришел, увидел, убил. Ему теперь ещё в церковь и в баню - мыться-каяться...
Поношенный музыкант идет привычным маршрутом, гудит подобно шмелю... горе выпил до дна... завтра будет война...
День, улица, фонарь, аптека... церквушка, баня, магазин... живи еще хоть четверть века...
Там, в банном расслабоне и начинается рассказ про Колокольню Счастья, там и звучит в первый раз - "я тоже хочу". Хочу - счастья, дороги, ожидания и надежды на скорую встречу, жизни, которая бурлит внутри и бестолково выкипает в пасмурной реальности.
Для компании нужен третий, а третий в неволе. И они идут выручать Фокса с кичи, им и это не в лом, умелым, ловким и бесстрашным, согретым балабановским юмором, богатырям современности.
Наконец, все в сборе, - поехали, оседлав черный Land Cruiser, поехали буднично и деловито, точно на рыбалку собрались или за город на шашлыки. Достало всё мужиков, остохренело - лабать, убивать, жить... Тягомотина повседневности взяла за глотку свирепой лапой.
А где-то стоит же она, Колокольня Счастья, маковкой в небе, крылечком в земле, в запретной и запертой зоне, измученной радиацией и вечной зимой. Счастье, его пытать надо, оно заслужило, оно не дается-не сбывается, ускользает... вот они и попытают, добравшись-дорвавшись до самой его сокровенной сути и обители.
Но сиротливым сквозняком тянет из тесных дворов и рядом с маленькой часовенкой такими бесприютными детьми кажутся лихие богатыри, но зачем-то тащит за собой освобождённый третий полуживого старика-отца...
И в тесной прихожей его аккуратный кореш задумчиво тасует колоду, отражаясь в зеркалах. Двери распахнуты, карты скользят на пол, закончены игры с судьбой.
Ещё будет квартира бандита-мента, где Рыцарь Печального Образа, грустно взирающий на быстрые сборы, напомнит о прошлом и прожитом.
Дон Кихот - мент - бандит...
Дон Кихот - солдат - мент...
Торг уместен, возможны варианты...
Но и это уже неважно, всё отринуто, всё брошено - "я тоже хочу".
На пыльной обочине их ждёт Любовь - недотёпистая проститутка с философским факультетом в анамнезе, восклицающая то же, что и все. Её скоро высадят, потому что впереди блокпост, где сурово и честно в последний раз предупреждают - назад никто не вернётся.
И расстаются богатыри с Любой-Любовью, отзынь! - говорят, не женское это дело - нагишом за счастьем бегать, девушка ты ядрёная, а зима впереди - ядерная, и до Колокольни ещё пилить и пилить.
Но настойчивая Любовь рвется за шлагбаум - она тоже хочет! не подходите к ней с вопросами! - и очень по-русски, по-руслановски несётся по белым снегам - суди люди, суди Бог, как же я любила...
Горит в темноте костер, греют руки и души уставшие люди, собираясь в последнюю дорогу. Библейские блудница и мытарь, воскрешенный Лазарь и музыкант Давид. И где-то во тьме бродит, знающий всё обо всех, Апостол Петр - владеющий ключами от рая мальчик-пророк. От Балабанова всегда ждёшь метафор и скрытого смысла.
Но в этой истории все удивительно ясно и прозрачно, нет никаких подтекстов, есть просто люди, которые просто хотят счастья.
Однажды жена Мандельштама, уставшая от бесконечных страхов, подозрений, ожидания ареста и высылки, в сердцах попеняла мужу, - что же это мы, Ося, так несчастливы!
И тут же услышала в ответ - кто сказал тебе, Наденька, что ты должна быть счастливой?
И в самом деле, кто им сказал?
Кто сказал нам всем, что счастье - явление непременно дОлжное быть в нашей жизни? Почему мы его так жаждем? Потому что нет ничего важнее и желаннее?
Потому что каждый хочет и ждёт прежде всего - счастья, а уже потом - всего остального, но как-то так замысловато устроена жизнь, что именно счастье приходит к нам в последнюю очередь или не приходит вовсе...
Нервная тревожная музыка вплетается в историю, бормочет слова тающий голос - ждет? верит? не верит? - и нет ему покоя и радости, нет откровения в монотонном круговороте фраз, нет ответа...
И сам Балабанов, сидящий у Колокольни, баюкающий сломанную руку Режиссер, замыкает круг, подтверждая возникшее в самом начале ощущение - это не кино.
Это жизнь, в которой счастья хотят и ищут все и всегда, мешая грехи с надеждами и отчаяньем, в которой у любого, собравшегося в последний путь, абсолютно белые - только тапочки на ногах.
А Колокольня, "снимавшаяся" в фильме обрушилась на сороковой день после смерти режиссера. "Солдатиком" ушла под воду и не вернулась. Закрылся портал. Наверное, это было отдельное балабановское счастье, его сияющий рай.
Последнее необходимое пояснение: строчка, вынесенная в заголовок, взята из стиха Александра Непомнящего "Апофатия", вот он -
Рай лежит на остриях копий
Чтоб увидеть, надо сметь ослепнуть
Чтобы понесли как лист сухой ноги
Как прикажет им невидимый ветер
И сырая трава задымится
Под невесомыми углями-ступнями
И пойдут греться звери и птицы
Hе пугаясь огня за следами
Ведь я не верю ни во что...
Ласточка подстреленная в пулю превратится
И найдет охотничка даже в подземелье
Сбросит с плеч свинец и в небо возвратится
В сени к нам с весною принесет веселье
Hоченька бескрайняя съежится в комочек
Ляжет помурлыкать на теплые коленки
Трибунал Сыновний расставит все точки
И хозяина тюрьмы поставят к стенке
Ведь я не верю ни во что...
Лабиринты долгие по дороге к Замку
Только не помеха это для лавины
Hе рисуйте, милые, нам черные рамки
Hас еще не создали - в руках наших глина
Ой, на сон грядущий эти сказочки страшны
Для братцев-пескарей, жизнью умудренных
Скушно тратить время, толковать им напрасно
Про победу павших и радость обреченных
Ведь я не верю ни во что
не верю ни во что не верю
я просто знаю
солнце горит во мне
солнце горит во мне
горит во мне
Мальчик-еврей принимает из книжек на веру
гостеприимство и русской души широту,
видит березы с осинами, ходит по скверу
и христианства на сердце лелеет мечту,
следуя заданной логике, к буйству и пьянству
твердой рукою себя приучает, и тут —
видит березу с осиной в осеннем убранстве,
делает песню, и русские люди поют.
Что же касается мальчика, он исчезает.
А относительно пения, песня легко
то форму города некоего принимает,
то повисает над городом, как облако.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
