Вот, если честно, люблю современную русскую фантастику, о чём неоднократно писал в своих эссе, скажем, в «Алиса. Печаль и радость профессора Селезнёва.»
Часто зело хорош полёт мыслей авторов. У коих к тому же ещё и остался надмирный советский идеализм, приятно гармонирующий с отсутствием необходимости цензурировать ход своих фантастических умопостроений.
Да сверять его с «генеральной линией партии» (в широком метафизическом смысле) на данный момент.
Много хороших писателей, кои сейчас в самом соку, а то и самом сакэ.
Но, но, но...Время идёт, поколения всё ж меняются. И вот уже, видимо, и в фантастике железным цокотом пришло время аффторов, сдававших ЕГЭ, ОГЭ и ЫГЫГЫ, да себя под айфоном чистящих...
Купил давеча очередной сборник русской фантастики, под названием «Русский фронтир» - произведения сего фолианта объединены модной сейчас булкохрустной темой «Российская Империя 2.0» - дескать, вернули в веке так в 21-22 жители страны батюшку-государя, и всё у них стало как в сказке – и под звон колоколов да блеск эполетов полёты звездолётов в Дальний Поиск, и успешные действия против происков злобных европейцев в космосе, и колонии на планетах с названиями типа Святой Владимир, да Аляска с Индией в подданстве.
И балы, кутежами упроченные, под чарльстон, польку и настойку, как без того-с, штабсъ-капитанъ!
Произведения в сборнике разного уровня, есть и вполне достойные, философические даже. Есть и просто милые безделушки в стиле «пасторальная монархия с боевыми дроидами».
Но вот два рассказа, судя по всему, молодых авторов. Один на набившую оскомину тему космического пиратства, второй – о расследовании молодого индийского сыщика, нового поданного Империи, в далеком заснеженном северном городе. (Город так и назван – Снежинск, хотя казалось бы – причём здесь Челябинская область?)
Оставлю в стороне обсуждение художественных достоинств сих произведений.
Может, они и есть, кому как.
Расскажу о радостных минутах, доставленных мне грамотностью авторов и вселенским пофигизмом корректоров и редакторов. (А были ли мальчики?)
Итак, в рассказе «о пиратах».
Главный антагонист собирается на своё чёрное дело (подгадить российскому звездолёту как сможет, чем сможет, используя все достижения человеческой мысли. И хапнув, конечно, кровавых евродолларов, как без этого? Мы не будем его осуждать – ну вот роль у него такая, ругательная).
Собирается он, все бластеры уже прикрепил, заплечные атомные ранцы надел,
(а может и – «одел», кто знает), всё красиво блестит и переливается.
И вот тут автор, чтобы сделать, понимаешь, своего пэрсонажа более выпуклым и неоднозначным, дал ему пару минут, чтобы погрустить и пофилософствовать.
И дальше по тексту – примерно так – «осознание сего факта ПРИМЕРЯЛО его со Вселенной.» Примеряло, значить, используя, пардоньте муа, мерило для измерения Вселенной. А то и аршин общий.
Ля вибрасьон де са моль гош этюн гранд синь, как говаривал в таких случаях профессор Выбегалло.
Но это Жу;чки. А то и мышки. Вну;чки ещё впереди.
Второе произведение. Ведёт своё суровое первое расследование суровый меднокожий индус по имени Раджив Чакраборти (ну а как же ещё? Если бы писал индийский автор о российском сыщике, был бы, наверное, какой-нибудь Леонид Ильич Абдулов, скажем).
И вот – найденный в снегах труп скончавшегося подозрительной смертью одинокого туриста. И далее, по тексту, готовы?
«Лицо его уже было нельзя было опознать, так как оно было сильно обглодано ПИСЦАМИ».
Писцами, б...! Обглодано писцами!
Отсмеялся я, читаю дальше.
Возможно, опечатка?
Но нет – далее по тексту ещё несколько раз –
«...На снегу были отчетливо видны следы мелких хищников, видимо писцов» и так далее.
Вот так рассказик, нежданно для самого автора, превратился в захватывающий balalaika-хоррор. Как представишь ведь – бродящих в ожидании очередной жертвы, в заледенелых кафтанах с заскорузлыми письменными принадлежностями и застывшими чернильницами, оголодавших писцов. И клацанье их зубов эффектно оттеняется воем окопавшихся вдали приказчиков да думных дьяков. И продолжает падать чёрный снег....Брррр...
Или – персонаж стал жертвой интернет-мема? Писец, коий, не только, извините, пришёл, но и – обглодал? А что не обглодал, то – понадкусывал?
Эх, Марь Ивановна, добрая учительница русского! Где ты, когда твой грозный окрик и размашистый осиновый «кол» в журнале так нужны нам?..
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
