"Он лежал и вяло и беспричинно, будто с чужой мысли, мусолил в себе непонятно чем соединившиеся слова "март" и "смерть". Было в них что-то общее и кроме звучания. Нет, надо одолеть март, из последних сил перемочь эту последнюю неделю".
Валентин Распутин (15 марта 1937 - 14 марта 2015). "Пожар", 1985
Впервые мы встретились с Валентином Григорьевичем 28 сентября 1985 года. Это подтверждает книга "Уроки французского" … Тоненькая книжечка 1981 года, издана в Иркутске, тираж - 100 000. У меня такая была. Я хорошо помню — тогда ими были заполнены все книжные магазины городов и сёл Иркутской области . И каждый читающий покупал... Но на тот раз книжечку достал из портфеля, чтобы я взял автограф автора, библиофил Виктор Соломонович Сербский.... У меня с собой на той встрече ничего не оказалось — и Виктор Соломонович протянул мне брошюру с "УРОКАМИ". В его портфеле, как я успел заметить, их было несколько. Так благодаря Сербскому у меня появился первый автограф Распутина. И Валентин Григорьевич написал:
"Владимиру Монахову
искренне, с надеждой на новые и более близкие встречи..."
А роман "Живи и помни" в мой день рождения когда-то подарил журналист с БАМа Михаил Халиулин . С коллегой мы прошли немало дорог, совместно работали над статьями. Я не раз ночевал у него в Магистральном, на Западном участке. Под его дарственной надписью Валентин Григорьевич 14 октября 1998 года начертал:
"Подтверждаю слова дарителя и прибавляю своё уважение владельцу книги. Искренне В. Распутин 14.10 1998 год"
Потом, в последнюю нашу встречу, на книге "Деньги для Марии", которой моя старшая дочка Люба пользовалась на выпускном экзамене по литературе, Валентин Григорьевич 28 августа 2007 года написал:
"Владимиру Васильевичу
для продолжения дружбы и работы..."
И сколько я ни видел автографы Распутина у других обладателей всегда убеждался, что к таким надписям он относился серьезно и обстоятельно — всегда писал слова с человеческим теплом... Много раз пришлось наблюдать в Братске, как в окружении читателей он терпеливо расписывался в книгах. И не оставлял это дело до последнего читателя, для каждого находил нужные слова.
Последний раз, много лет тому в В Братском драматическом театре Распутин стоял у сцены и подписывал книги, которые несли ему благодарные зрители. Заместитель мэра Татьяна Литвинова несколько раз подходила к писателю с просьбой подвести черту. Писатель вроде кивал головой, но продолжал разговаривать с читателями и придумывать согласно беседе автографы. Ясное дело — ведь тут был его настоящий работодатель — читатель, которому он обязан своим величием. Среди читателей были его горизонталь и вертикаль власти...
Литвинова суетилась, нервничала, показывала всем видом: ждал мэр, стыл ужин! Но на Валентина Григорьевича эти скрытые намёки, которые читались в лице чиновника, не действовали. Он терпеливо сочинял автографы в книгах. Последней к нему тогда подошла артистка БДТ Ольга Линец с распечаткой по ролям пьесы " Последний срок", которую только что играли на братской сцене. И у них завязался добрый разговор... А я наблюдал за чиновником — и не жалел статсдаму. Она думала, что планы рушатся, а писатель знал — все идет по длинному и естественному плану жизни. А все остальное
— от лукавого!
Еще в 90-х годах одну из своих первых книг "Второе пришествие бытия" самонадеянно подарил В.Г. Распутину. Отклика на нее, конечно, не получил, кроме вежливой благодарности... И так мне долго казалось...Но однажды, когда мы остались с Распутиным наедине, он заметил: ты хоть и мечешься в литературе, то рифмуешь, то прозоруешь, то строишь чуждые русскому слову конструкции, но все-таки ты наш человек. И я тогда понял, что Распутин принял меня в свой круг...
"На небо Орион влезает боком,
Закидывает ногу за ограду
Из гор и, подтянувшись на руках,
Глазеет, как я мучусь подле фермы,
Как бьюсь над тем, что сделать было б надо
При свете дня, что надо бы закончить
До заморозков. А холодный ветер
Швыряет волглую пригоршню листьев
На мой курящийся фонарь, смеясь
Над тем, как я веду свое хозяйство,
Над тем, что Орион меня настиг.
Скажите, разве человек не стоит
Того, чтобы природа с ним считалась?"
Так Брэд Мак-Лафлин безрассудно путал
Побасенки о звездах и хозяйство.
И вот он, разорившись до конца,
Спалил свой дом и, получив страховку,
Всю сумму заплатил за телескоп:
Он с самых детских лет мечтал побольше
Узнать о нашем месте во Вселенной.
"К чему тебе зловредная труба?" -
Я спрашивал задолго до покупки.
"Не говори так. Разве есть на свете
Хоть что-нибудь безвредней телескопа
В том смысле, что уж он-то быть не может
Орудием убийства? - отвечал он. -
Я ферму сбуду и куплю его".
А ферма-то была клочок земли,
Заваленный камнями. В том краю
Хозяева на фермах не менялись.
И дабы попусту не тратить годы
На то, чтоб покупателя найти,
Он сжег свой дом и, получив страховку,
Всю сумму выложил за телескоп.
Я слышал, он все время рассуждал:
"Мы ведь живем на свете, чтобы видеть,
И телескоп придуман для того,
Чтоб видеть далеко. В любой дыре
Хоть кто-то должен разбираться в звездах.
Пусть в Литлтоне это буду я".
Не диво, что, неся такую ересь,
Он вдруг решился и спалил свой дом.
Весь городок недобро ухмылялся:
"Пусть знает, что напал не на таковских!
Мы завтра на тебя найдем управу!"
Назавтра же мы стали размышлять,
Что ежели за всякую вину
Мы вдруг начнем друг с другом расправляться,
То не оставим ни души в округе.
Живя с людьми, умей прощать грехи.
Наш вор, тот, кто всегда у нас крадет,
Свободно ходит вместе с нами в церковь.
А что исчезнет - мы идем к нему,
И он нам тотчас возвращает все,
Что не успел проесть, сносить, продать.
И Брэда из-за телескопа нам
Не стоит допекать. Он не малыш,
Чтоб получать игрушки к рождеству -
Так вот он раздобыл себе игрушку,
В младенца столь нелепо обратись.
И как же он престранно напроказил!
Конечно, кое-кто жалел о доме,
Добротном старом деревянном доме.
Но сам-то дом не ощущает боли,
А коли ощущает - так пускай:
Он будет жертвой, старомодной жертвой,
Что взял огонь, а не аукцион!
Вот так единым махом (чиркнув спичкой)
Избавившись от дома и от фермы,
Брэд поступил на станцию кассиром,
Где если он не продавал билеты,
То пекся не о злаках, но о звездах
И зажигал ночами на путях
Зеленые и красные светила.
Еще бы - он же заплатил шесть сотен!
На новом месте времени хватало.
Он часто приглашал меня к себе
Полюбоваться в медную трубу
На то, как на другом ее конце
Подрагивает светлая звезда.
Я помню ночь: по небу мчались тучи,
Снежинки таяли, смерзаясь в льдинки,
И, снова тая, становились грязью.
А мы, нацелив в небо телескоп,
Расставив ноги, как его тренога,
Свои раздумья к звездам устремили.
Так мы с ним просидели до рассвета
И находили лучшие слова
Для выраженья лучших в жизни мыслей.
Тот телескоп прозвали Звездоколом
За то, что каждую звезду колол
На две, на три звезды - как шарик ртути,
Лежащий на ладони, можно пальцем
Разбить на два-три шарика поменьше.
Таков был Звездокол, и колка звезд,
Наверное, приносит людям пользу,
Хотя и меньшую, чем колка дров.
А мы смотрели и гадали: где мы?
Узнали ли мы лучше наше место?
И как соотнести ночное небо
И человека с тусклым фонарем?
И чем отлична эта ночь от прочих?
Перевод А. Сергеева
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
