|

Говорю честно. Я не знаю ни ямбов, ни хореев, никогда не различал их и различать не буду (Владимир Маяковский)
Анонсы
29.12.2011 Шорт-лист недели 16–23.12.2011: О наркотиках и варягахТеперь, благодаря статье Петровича, мы знаем, что стихотворение «Пророк» — стыдливая попытка прикрыть эвфемизмом страшное и неприличное слово «поэт»... 
ПРОИЗВЕДЕНИЕ НЕДЕЛИ 16–23.12.2011:
(Номинатор: Rosa)
(3: Rosa, marko, Kinokefal)
(1: Helmi)
CicadasCatcher: Очень много букв. Я не сторонник таких обширных форм, поэтому честно признаюсь, с четвертой части читал по диагонали, ибо мозг закипал от потока сознания автора, хотя правильнее было бы сказать — от его причитаний. Текст весьма экспрессивен, местами даже агрессивен, что меня лично отталкивает. Кое-где petrovich слишком обобщает и выглядит это весьма куце, а вернее — зашорено. Когда автор добрался до советской школы, якобы и вроде бы призванной «вырабатывать отвращение к Тургеневым и Пушкиным», я слегка опешил. Как-то некрасиво получилось — раз! и под одну гребенку всех. А ведь в школах работают люди, и все они разные. И по-разному преподают. Наверное, мне повезло и мои учителя литературы были слишком увлечены своим предметом. Мне потом еще раз повезло, и, когда я познакомился с Бродским, у меня было другое настроение, чем у petrovichа. А может, и наоборот. Но есть места, с которыми я не могу не согласиться. Например, «Нельзя писать бесконечно долго». Ага. Да и в целом я согласен. Бродский действительно наркоман, вывернувший поэзию наизнанку ради дополнительного кайфа. Но мне это ничуть не мешает.
marko: А по-моему, Дим, Петрович выдал превосходную публицистическую вещь. Да, с экспрессией, но без причитаний. Именно потому, что с четвертой страницы — по диагонали, ты многое упустил, в том числе и в эпизоде с Тургеневым и Пушкиным — там как раз об обратном. Я таки решил не тратить силы на монитор и этот текст тупо распечатал.
CicadasCatcher: Я тоже распечатал, Варер. Такой большой текст в узкой колонке очень неудобно читать. И все-таки. Если автор так усердно «готовит» читателя, что к самому интересному начисто отбивает аппетит, это ведь тоже минус. Правда? Даже самая удачная мысль, не облаченная в приветливую форму, рискует искупаться в молоке. Безусловно Петрович проделал колоссальный труд, что само по себе похвально, но эта вещь рассчитана на весьма терпеливого читателя. И у меня, как читателя неискушенного, возникает вопрос: зачем он так со мной? чем я ему не угодил? Публицист должен, просто обязан ясно и доступно выразить свою мысль. Ведь он отстаивает свою точку зрения и его цель переманить читателя на свою сторону. Справился с этим Петрович? Отнюдь. По-крайней мере не со мной. А по поводу школы, я таки остаюсь при своем мнении. Фразу «там, в школе, много делалось для того, чтобы истребить в младенческих душах сочинениями и ЛИШНИМИ ЛЮДЬМИ страсть к этой заразе» и в отдельности, и в контексте, я иначе, чем популизмом, назвать не могу. Наверно, Петрович, хотел сказать что-то другое, но поспешил, обобщил, и вышло невесть что.
antz: Ну, не так уж прям Петрович и обобщил. Если бы обобщил, то сказал бы, наверно, что в школе делалось «ВСЁ», а не «многое» для того, чтобы и проч. Ну, не знаю, 16 страниц — не такой уж большой объем, особливо для разговора на такую большую тему. В общем, неторопливость эта в некотором роде даже импонирует. А говорит он там как раз об обратном. Наркоманы — ето мы, читатели; к Бродскому у автора претензии заключаются в том, что Бродский немыслимо разбодяживал дозы, если вообще не подсовывал суррогат. Но, хотя наркоты в его товаре мало, колясь им, получаешь стойкую прививку чистого русского языка. Интонации, иронию и прочее трудно уловимое, но моментально узнаваемое как «бродскизмы» пишущий может преодолеть и или уйти в сторону вообще или как-то в себе переплавить, но вот эта прививка — неистребима. Как-то так...
CicadasCatcher: Вот Антона я почему-то понимаю. И, главное, как коротко )))
marko: Дим, так и у Тургенева с Толстым букв немало... Можно, конечно, и к ним сжатое изложение давать, но тогда, опять же, получится, что русский язык со всеми его красотами и не нужен будет. И марксов «Манифест...», в сущности, можно в два абзаца упаковать... просто он тогда перестанет быть «Манифестом...», а станет инструкцией, теоремой. Ни Белинский, ни Писарев, ни Стасов лаконизмом не страдали и при внимательном прочтении оказывались весьма убедительными. А убедительно представить в нестандартном, незаезженном ракурсе такую величину, как Иосиф, в двух строках невозможно. Вот ты бы — смог?
CicadasCatcher: Валер, я ведь не только о количестве букв. Я о сочетании количества и способа подачи. Закрученный архиэкспрессивный стих о четырех катренах проглочу с удовольствием. Но если его размазать прозой на пятнадцать страниц мелким шрифтом — извините. Ты, Наташа, Антц и еще много кто здесь — искушенные читатели, прекрасно понимающие, что есть литература и с чем ее употребляют. Для вас творение Петровича — как Перельману очередная никем не доказанная теорема. Десерт с сюрпризом. Я же, скорее, любитель. И потому в целевую аудиторию не попал. Смотрю на это все со стороны и вижу, как произведение Петровича блещет где-то там, далеко. Красиво, переливчато, но недосягаемо. Тепла не чувствую, в глазах рябит.
Rosa: ...Я честно не дочитала Петровича, но дочитаю всенепременно. Хотя похвалю себя — куда ж без этого-то, что работа Петровича — СОБЫТИЕ, учуяла сразу инстинктом бродящего по строкам в поисках — а в общем, какая разница, в поисках чего... Я бы обязала каждого, мало-мальски интересующегося литературой, ПРОЧИТАТЬ работу Петровича, ибо он, излагая свои мысли о Литературе, говорит о нас — о тех нас, кто тратит столь драгоценное время на саморефлексию в словоформах, болеющих злым стихотворным бешенством, алкающих крови великих. Ребята, мне захотелось аплодировать Петровичу, и если совсем честно, то делать это стоя. Я очень прошу всех авторов ознакомиться с этой работой. Она непроста, нестрашно, если не пойдет сразу целиком, читайте поэтапно... Я еще никогда не пользовалась служебным положением, сделаю это впервые. Я не имею право просить голосовать за Петровича, но я очень прошу не пройти мимо сложной, но очень важной публицистической работы.
SukinKot: Несколько слов по поводу статьи Петровича. Дело, мне кажется, не в том, что «букв много». Просто очень сумбурно и много сомнительных высказываний. «Начиная с Великого Петра уже, маялась Россия поиском нездешней гармонии и жила более выдумкой, чем надобностью» — Россия жила выдумкой задолго до Петра. Возьмите, к примеру, учение о Третьем Риме. Мы всегда учились у иноземцев, заимствовали то у греков, то у немцев. Тогда уж давайте говорить, что со времен Рюрика: мол маялись наши предки поиском гармонии и позвали варягов. К слову сказать (чтобы меня не обвинили в отсутствии патриотизма), это свойство всех народов — заимствовать у иностранцев. И история любого народа делается «под опиумом». И совершенно непонятно, почему должны ругать историю современные люди, когда они совершают, по сути, те же самые, глупые ошибки. Взять хотя бы падение СССР — разве мы не глупо себя вели в то время? А сейчас мы что, образцы мудрости? Сомнительной мне кажется идея увязать поэзию с политикой, революцией. Среди поэтов были как сторонники революции, так и противники. Далеко за примерами ходить не надо, достаточно вспомнить Бунина, Гумилева (расстрелянного большевиками). У Пушкина, помимо «самовластительного злодея», есть и другие стихи: «нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю: я смело чувства выражаю, языком сердца говорю». Мне думается, не надо мешать: политические взгляды — это одно, поэзия — совсем другое. Или вот это: «Мы не можем удержаться от ухмылки, когда вспоминаем, что только трое в России посмели сказать о себе “Я — поэт!”: Маяковский, косвенно, в разговоре с фининспектором, персонаж бессмертной книжки Носова — “...Зовусь я — Цветик...” и Бродский, прямой речью, на суде и потом, на брифингах: “Я — еврей, русский поэт и американский гражданин”. Все остальные писавшие в рифму, начиная с Пушкина (“...и виждь, и внемли, исполнись волею моей...”), предпочитали эвфемизмами обходить эту тему, зная слишком тяжелый смысл, держащий с тех пор это слово в России». Нигде не роясь, навскидку можно дать: «Я — последний поэт деревни». Автор этих слов известен не меньше чем Цветик, не правда ли? Или, если кому-то не по душе Есенин, обратимся к Блоку: «А вот у поэта — всемирный запой, и мало ему конституций! Пускай я умру под забором, как пес...». Как видите, никаких эвфемизмов. Да, и по поводу эвфемизмов, я думаю, Пушкин бы очень удивился, если бы узнал, что «пророк» — это эвфемизм к слову «поэт». Он то бедный, наверное, думал, что возвеличил сочинителей-рифмоплетов, приравняв к божьим людям. А выходит, что нет. Он ошибся, да и все его почитатели заблуждались. Зато теперь, благодаря статье Петровича, мы знаем, что стихотворение «Пророк» — стыдливая попытка прикрыть эвфемизмом страшное и неприличное слово «поэт».
natasha: Согласна с Котом абсолютно и могла бы еще добавить в этом смысле, согласна и с Ловцом, да это слабости (имхо) эссе Петровича. Однако, и Сергей, и Дима как-то ничего не сказали о главной части работы, посвященной непосредственно Бродскому. Точнее, Дима (только) сказал (Антц тоже заметил это), цитирую «...Бродский действительно наркоман, вывернувший поэзию наизнанку ради дополнительного кайфа...», но, кажется, он не совсем точно понял (в спешке). Петрович как раз говорит о том, что в поэзии Бродского нет, или почти нет «наркотической» прелести, присущей стихам всех больших поэтов. Все, что написано Петровичем в подтверждение этого тезиса, подкупает убедительностью, искренностью, страстностью. Замечательно, по-моему. Я не совсем так же, как Петрович, воспринимаю поэзию Бродского, но, наверное, только лишь потому, что, хотя, также как и он, не чую в ней этого «наркотика», но сумела найти некий угол зрения, что ли, или некую призму, через которую принимаю его стихи и сочувствую им. (Это отдельный разговор.) Короче, работа Петровича в части о Бродском задела меня сильно в самом хорошем смысле. Спасибо, Андрей.
marko: Я, кстати, не соглашусь с тем, что в Иосифе нет наркотической прелести. Если б не было ее, откуда б взяться такому числу последователей и подражателей, причем подражателей гораздо больше. И ведь не тупо форме норовят подражать, а дух норовят уловить. Взять «Шведскую музыку». Или «Anno Domini». Или «Плывет в тоске необъяснимой...». Не забирает?.. Меня — однозначно забирает. Потею, хихикаю, испытываю чувство голода и бросаюсь с ножом на прохожых. И проводить какие-то аналогии с тем же Хлебниковым, тем же Кандинским, тем же Шагалом и тем же Малевичем здесь, думаю, не следовало... В статье Петровича можно со многим не соглашаться, но не соглашаться по существу предмета, как это делают СК и natasha. И в этом смысле критика Димы говорит лишь о том, что он ограничился беглым прочтением, а зря. Интересно, что Петрович, указывая на свою нелюбовь к большим формам Иосифа, сам получил от Димы по лбу за собственную форму...
natasha: Как то сразу касается двух работ и Эша и Петровича. Цитирую Антца о Бродском «...Но, хотя наркоты в его товаре мало, колясь им, получаешь стойкую прививку чистого русского языка...». Польза прививки, о которой пишет Антц, весьма спорна. Можно подумать, что до Бродского писали на плохом, нечистом русском. Забавно. По мне так скорее, наоборот. Ну ладно, допустим, что эта языковая прививка в чем-то позитивна. Но есть же и другая, и вот она — в стихе Эша. «Перекосившееся надгробье» — вот эта, еще одна прививка Бродского. Что такое «наркотик», о котором говорит Петрович? Когда он возникает в стихах? Посмотрите примеры, которые приводит Петрович. Во всех есть не только отражение мира, но и сотворение нового мира самим поэтом — это живые стихи. Впрыскивается в душу «наркотик» — живая вода, обогащает ее, лечит. В отсутствии этого «наркотика», при наличии одного лишь отражения данности мира и полуфилосовских, полунаучных рассуждений о ней, получаются деревянные стихи, а если есть еще и содержательный декаданс — полная мертвечина. Ни богу свечка, ни черту кочерга, в лучшем случае. Более-менее удачно зарифмованная, якобы ироническая риторика. Бррр...
petrovich: Спасибо! Огромное спасибо за интереснейшее для меня обсуждение. Очень спасибую тем, кто указал на глупости, неувязки и недоработки! Кстати было бы крайне интересно почитать рассуждение о Бродском в ином оценочном подходе, на иных эмоциях. Фигура большая, определившая многое...
ФИНАЛИСТЫ НЕДЕЛИ 16–23.12.2011:
(Номинатор: antz)
(3: IRIHA, SukinKot, antz)
CicadasCatcher: Что-то неладное творится с моим восприятием. Читаю — все прекрасно: идеальный слог, интересные незаезженные обороты и тэдэ и тэпэ. Заканчиваю читать — и все куда-то улетучивается. Ничего не остается. А казалось бы, после таких вещей послевкусие должно оставаться огого какое. Ан нет. Попробую завтра. А пока пара несущественных замечаний. Формула «из Ленинграда к Петербургу» показалась странной. На мой взгляд, должно быть или «из — в», или «от — к». Хотя осмелюсь предположить, что автор соорудил эдакий винегрет специально. Непонятно только зачем. Это раз. Два. Что такое «тить»? Знаю, что у Эша есть какой-то редкий чудо-словарь. Может быть, там есть ответ? Мои словари молчат. Попробовал. Не помогло. Жадный я на комплименты в ентот раз...
SpiderJ: «Заканчиваю читать — и все куда-то улетучивается. Ничего не остается. А казалось бы, после таких вещей послевкусие должно оставаться ого-го какое. Ан нет», — сказал абсолютно то же, что почувствовал я. Уже раза три его читал, и ни строки не запомнил.
natasha: Ага, с «титью» у Эша интересно получилось. Имхо. «Тить», похоже, это одна из «титей», сиречь, грудей, вообще говоря, женских. Подставить (к ночи) «тить» под звезду — что это значит для «него» (у Эша «он»), я расшифровать затрудняюсь — может, «звезда» здесь это даже орден какой-нить?.. Что касается стиха, то, по-моему, Эш, вместо эпиграфа дал понятное пояснение: «...бла, бла, бла».
(Номинатор: SpiderJ)
(2: Karlik-Nos, SpiderJ)
CicadasCatcher: Ведьминское. Наверно, оно и должно быть таким: несусветно переплетенным, узловатым, мистическим. В эту атмосферу погружаешься с головой. Временами становится душно, образы облепляют тебя со всех сторон и тянут вглубь. Беспокойно. Тогда приходится выныривать, хватать пару глотков свежего и снова вперед на мины, ибо манит. Понимаешь, что вся эта разноцветная мишура придумана Мнемонизой лишь для того, чтобы скрыть себя от посторонних глаз. Но ты настойчив. И, наконец, она появляется. Неожиданно спокойная, отрешенная, словно ведьмой она стала не по своей воле, а вынужденно, по стечению каких-то роковых обстоятельств. Хочется проявить сострадание, но ей это нужно меньше всего, именно от этого она и загородилась миражами и прочей лихоманией. Выныриваешь. Трясешь головой в попытке сбросить наваждение. Хочется выпить. Я только так и могу читать фиалкины стихи. На уровне интуиции.
(Номинатор: natasha)
(2: petrovich, natasha)
natasha: Без пафоса, спокойно, точно, скупо и стройно, передано состояние наполнения такими сложным переживанием (непреодолимой, как теперь модно говорить, экзистенциальной отчужденностью от любимой), и мыслями о нем, когда любое слово ничтожно, беспомощно. Хочется заучить наизусть. Имхо.
(Номинатор: pesnya)
(2: pesnya, tamika25)
CicadasCatcher: Очень нежное и тонкое. Дыхание востока ощущается не только именами собственными, но и прозрачной напевностью. Время суток на первый взгляд вперемешку, но если присмотреться — всё на месте. А вот скрипка, на мой взгляд, немного выбилась на фоне Цин-Луна и Тяньчи. Можно было бы обыграть эрху. Ее звук, кстати, прекрасно сочетается с чайным стихом Лью. Душевно.
СТАТИСТИКА НЕДЕЛИ 16–23.12.2011:
Номинировано: 5
Прошло в Шорт-лист: 5
Шорт-мен: petrovich
Чудо-лоцман: Rosa
Голосивших: 12 (+ 1 ОТ)
Воздержантов: 1 (CicadasCatcher)
Чадский: CicadasCatcher Читайте в этом же разделе: 26.12.2011 Оливково листов отдохновенье. Итоги турнира № 14 26.12.2011 Шорт-лист недели 09–16.12.2011: Человек — это звучит 23.12.2011 Экспресс-хокку «Светофор». Красный уже горит 20.12.2011 Внимание! Выбираем Произведение и Автора Осени 2011 18.12.2011 Только в галстуке! «Юмор-студия» начинает работу
К списку
Комментарии
| | 29.12.2011 12:52 | песня Ещё раз Петровича с победой. И тут было б уместно очень повесить тырью, варерий, наконец-то! | | Оставить комментарий
Чтобы написать сообщение, пожалуйста, пройдите Авторизацию или Регистрацию.
|
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
Авторизация
Камертон
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
|
|