|
|
Сегодня 19 августа 2026 г.
|
Ничто не внушает мне такого презрения к успеху, как мысль о том, какой ценой он достигается (Гюстав Флобер)
Анонсы
09.10.2016 Шорт-лист недели 05–12.08.2016: Мое здесь только небоЛицо автора в его подчерке, который не спутаешь, сколько снега ни навали сверху...
СТИХОТВОРЕНИЕ НЕДЕЛИ 05–12.08.2016:
(номинатор: SamarkandA)
(4: white-snow, tamika25, Katrin, kim-ono)
Ты промолчал вопрос, я промолчу ответ.
Что здесь мое? Мое здесь только небо
в три четверти окна, в нем облака мои,
из тех краев, где ты ни разу не был,
пригнал норд-ост.
Моих три четверти... прекрасной пустоты
(возрадуюсь, ведь больше, чем иного —
того, что там, внизу; асфальта и травы,
домов, трамваев и толпы, и слова,
донесшегося из...)
А посему, давай, хомячь свой бутерброд
и пей компот, не задавай вопросов,
которые, как нож, который — острый,
который — под ребро.
Вот так-то вот, малыш, вот так-то... вот...
ФИНАЛИСТЫ НЕДЕЛИ 05–12.08.2016:
(номинатор: SamarkandA)
(2: SamarkandA, Rosa)
SamarkandA: У ZasHaanа тоже вытканное полотно, но уже «с перспективой» — взгляд сквозь и через сегодняшнее лето, в то, что от него остается на завтра. Правда, пока он рисует «унылый и неказистый» ландшафт, успевает в него добавить кроме дешевых кабаков с чахоточными завсегдатаями и непроходящими сумерками такую белую сирень или ахающую на голову звезду, что это что угодно, но не скучный безликий пейзаж. Лицо автора в его подчерке, который не спутаешь, сколько снега ни навали сверху. И дело не в том, конечно, есть ли на картине сугробы или августовские пляжи, там «есть — не смысл — иное, чему и прозвища-то нет». Поэзия, наверное — но это не автор сказал. За него и проголосую, при том что шорт сильнейший подобрался.
(номинатор: natasha)
(1: Gid)
Нынче осень у Пармы — хозяйка, не гостья.
Головою рябина уткнулась в забор,
и разводами крови по снежности гроздья,
октября здесь исправно в работе топор.
И опричник морозец собою столь важен —
от царицы зимы в нашу местность ходок.
Неужели и я буду здесь вмакияжен,
как рябина, как листья на ляжках дорог.
Как печально-тревожно и чувственно хило,
шляясь торной тропой, «все пройдет» понимать.
Вот и юность моя здесь вчера проходила
и ушла в никуда (что ей здесь ожидать?)
Сядет солнечный луч октябрю на закорки —
задымится снежок, как в костре береста.
Вот и осень уходит — к себе на задворки.
Не пора ли и мне заприметить места.
Я переписала в «нормальном» виде стихотворение и «препинаки» поставила, так лучше видно, что с «музыкой» все в порядке. Есть у Володи (недавно выложил) такое стихотворение «Тку словесный стиховик» («...Половик из красок радуг с мамы рук стремится в свет... Сам я нынче добрый ткач... Челноком простая ручка, а станок — бумаги лик, строчки гладью — радуг кучка. Тку словесный стиховик»), в котором он сам для себя осознает и рассказывает читателю, что такое многие (как по мне, так лучшие) его стихотворения (в художественном смысле). Вот это стихотворение один из таких его эксклюзивных «стиховиков». Кому то выделка (фактура) может показаться грубовато-примитивной или даже небрежной, но, по крайней мере, она есть, есть, что «потрогать руками» (ощутить), тогда, как много нынче пишется стихов неотличимых друг от друга. В. Морошкин узнаваем и душевно трогателен (для меня, во всяком случае), и, по-моему, это главное.
едко: Наташа, раз уж вы в роли корректора и , так сказать, прониклись, может, поясните что значит «октября здесь исправно в работе топор».
natasha: Игорь, привет.) Рада вашему вопросу. Вы правы, там, наверное, тире нужно поставить после этой строчки, я сама затрудняюсь со знаками в таких конструкциях. И инверсия тут — не лучший вариант. А что касается образа, то в общем он согласован с остальными (осень — хозяйка, октябрь — палач с топором, зима — царица, снег — опричник) и с мыслями об уходе на «задворки» («пора заприметить места»). Да, неточности, шероховатости есть, хорошо, что вы спрашиваете, ибо несколько нелепо было бы, если бы я сама пустилась в негативные упреки, а обсуждение для Володи это то, что ему очень, по-моему, нужно. Не знаю точно, но надеюсь, что это так.
(номинатор: natasha)
(1: natasha)
natasha: Стихотворение, по-моему, написано просто отлично: горячо, складно, внятно, богато чувством, мыслями, аллюзиями. Я не буду здесь обсуждать содержание, спорить, философствовать, ибо весьма интимное, личностное это дело, решить, что значит для тебя «свобода». Скажу только, что, по-моему, нельзя не оценить, особенно сегодня, вечную актуальность темы, и напомню стихотворение Д. Андреева, написанное им в тюрьме, ибо близко оно стихотворению Романа.
Ты осужден. Конец. Национальный рок
Тебя недаром гнал в повапленный острог.
Сгниешь, как падаль, тут. Ни взор, ни крик, ни стон
Не проползут, змеясь, на волю сквозь бетон.
Но тем, кто говорит, что ты лишь раб — не верь:
В самом себе найди спасительную дверь!
Сквозь круг безмолвия, как сквозь глухой редут,
На берег ветреный ступени приведут.
Там волны вольные, — отчаль же! правь! спеши!
И кто найдет тебя в морях твоей души?
Д. Андреев
СТАТИСТИКА НЕДЕЛИ 05–12.08.2016:
Номинировано: 4
Прошло в Шорт-лист: 4
Шорт-мэн: natasha
Чудо-лоцман: SamarkandA
Проголосовало: 8
Чадский: natasha
Автор: marko
Читайте в этом же разделе: 26.09.2016 Шорт-лист полумесяца 22.07–05.08.2016: Страх перед последней точкой 25.09.2016 Шорт-лист недели 15–22.07.2016: Нечего баловать слабого духом 25.09.2016 Шорт-лист полумесяца 01–15.07.2016: однажды мы ее встретим 15.09.2016 В начале была вода. Приглашение на конкурс 04.09.2016 Шорт-лист недели 24.06–01.07.2016: Манекен взял власть
К списку
Комментарии Оставить комментарий
Чтобы написать сообщение, пожалуйста, пройдите Авторизацию или Регистрацию.
|
Тихо, тихо ползи, Улитка, по склону Фудзи, Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
Авторизация
Камертон
Здесь, на земле,
где я впадал то в истовость, то в ересь,
где жил, в чужих воспоминаньях греясь,
как мышь в золе,
где хуже мыши
глодал петит родного словаря,
тебе чужого, где, благодаря
тебе, я на себя взираю свыше,
уже ни в ком
не видя места, коего глаголом
коснуться мог бы, не владея горлом,
давясь кивком
звонкоголосой падали, слюной
кропя уста взамен кастальской влаги,
кренясь Пизанской башнею к бумаге
во тьме ночной,
тебе твой дар
я возвращаю – не зарыл, не пропил;
и, если бы душа имела профиль,
ты б увидал,
что и она
всего лишь слепок с горестного дара,
что более ничем не обладала,
что вместе с ним к тебе обращена.
Не стану жечь
тебя глаголом, исповедью, просьбой,
проклятыми вопросами – той оспой,
которой речь
почти с пелен
заражена – кто знает? – не тобой ли;
надежным, то есть, образом от боли
ты удален.
Не стану ждать
твоих ответов, Ангел, поелику
столь плохо представляемому лику,
как твой, под стать,
должно быть, лишь
молчанье – столь просторное, что эха
в нем не сподобятся ни всплески смеха,
ни вопль: «Услышь!»
Вот это мне
и блазнит слух, привыкший к разнобою,
и облегчает разговор с тобою
наедине.
В Ковчег птенец,
не возвратившись, доказует то, что
вся вера есть не более, чем почта
в один конец.
Смотри ж, как, наг
и сир, жлоблюсь о Господе, и это
одно тебя избавит от ответа.
Но это – подтверждение и знак,
что в нищете
влачащий дни не устрашится кражи,
что я кладу на мысль о камуфляже.
Там, на кресте,
не возоплю: «Почто меня оставил?!»
Не превращу себя в благую весть!
Поскольку боль – не нарушенье правил:
страданье есть
способность тел,
и человек есть испытатель боли.
Но то ли свой ему неведом, то ли
ее предел.
___
Здесь, на земле,
все горы – но в значении их узком -
кончаются не пиками, но спуском
в кромешной мгле,
и, сжав уста,
стигматы завернув свои в дерюгу,
идешь на вещи по второму кругу,
сойдя с креста.
Здесь, на земле,
от нежности до умоисступленья
все формы жизни есть приспособленье.
И в том числе
взгляд в потолок
и жажда слиться с Богом, как с пейзажем,
в котором нас разыскивает, скажем,
один стрелок.
Как на сопле,
все виснет на крюках своих вопросов,
как вор трамвайный, бард или философ -
здесь, на земле,
из всех углов
несет, как рыбой, с одесной и с левой
слиянием с природой или с девой
и башней слов!
Дух-исцелитель!
Я из бездонных мозеровских блюд
так нахлебался варева минут
и римских литер,
что в жадный слух,
который прежде не был привередлив,
не входят щебет или шум деревьев -
я нынче глух.
О нет, не помощь
зову твою, означенная высь!
Тех нет объятий, чтоб не разошлись
как стрелки в полночь.
Не жгу свечи,
когда, разжав железные объятья,
будильники, завернутые в платья,
гремят в ночи!
И в этой башне,
в правнучке вавилонской, в башне слов,
все время недостроенной, ты кров
найти не дашь мне!
Такая тишь
там, наверху, встречает златоротца,
что, на чердак карабкаясь, летишь
на дно колодца.
Там, наверху -
услышь одно: благодарю за то, что
ты отнял все, чем на своем веку
владел я. Ибо созданное прочно,
продукт труда
есть пища вора и прообраз Рая,
верней – добыча времени: теряя
(пусть навсегда)
что-либо, ты
не смей кричать о преданной надежде:
то Времени, невидимые прежде,
в вещах черты
вдруг проступают, и теснится грудь
от старческих морщин; но этих линий -
их не разгладишь, тающих как иней,
коснись их чуть.
Благодарю...
Верней, ума последняя крупица
благодарит, что не дал прилепиться
к тем кущам, корпусам и словарю,
что ты не в масть
моим задаткам, комплексам и форам
зашел – и не предал их жалким формам
меня во власть.
___
Ты за утрату
горазд все это отомщеньем счесть,
моим приспособленьем к циферблату,
борьбой, слияньем с Временем – Бог весть!
Да полно, мне ль!
А если так – то с временем неблизким,
затем что чудится за каждым диском
в стене – туннель.
Ну что же, рой!
Рой глубже и, как вырванное с мясом,
шей сердцу страх пред грустною порой,
пред смертным часом.
Шей бездну мук,
старайся, перебарщивай в усердьи!
Но даже мысль о – как его! – бессмертьи
есть мысль об одиночестве, мой друг.
Вот эту фразу
хочу я прокричать и посмотреть
вперед – раз перспектива умереть
доступна глазу -
кто издали
откликнется? Последует ли эхо?
Иль ей и там не встретится помеха,
как на земли?
Ночная тишь...
Стучит башкой об стол, заснув, заочник.
Кирпичный будоражит позвоночник
печная мышь.
И за окном
толпа деревьев в деревянной раме,
как легкие на школьной диаграмме,
объята сном.
Все откололось...
И время. И судьба. И о судьбе...
Осталась только память о себе,
негромкий голос.
Она одна.
И то – как шлак перегоревший, гравий,
за счет каких-то писем, фотографий,
зеркал, окна, -
исподтишка...
и горько, что не вспомнить основного!
Как жаль, что нету в христианстве бога -
пускай божка -
воспоминаний, с пригоршней ключей
от старых комнат – идолища с ликом
старьевщика – для коротанья слишком
глухих ночей.
Ночная тишь.
Вороньи гнезда, как каверны в бронхах.
Отрепья дыма роются в обломках
больничных крыш.
Любая речь
безадресна, увы, об эту пору -
чем я сумел, друг-небожитель, спору
нет, пренебречь.
Страстная. Ночь.
И вкус во рту от жизни в этом мире,
как будто наследил в чужой квартире
и вышел прочь!
И мозг под током!
И там, на тридевятом этаже
горит окно. И, кажется, уже
не помню толком,
о чем с тобой
витийствовал – верней, с одной из кукол,
пересекающих полночный купол.
Теперь отбой,
и невдомек,
зачем так много черного на белом?
Гортань исходит грифелем и мелом,
и в ней – комок
не слов, не слез,
но странной мысли о победе снега -
отбросов света, падающих с неба, -
почти вопрос.
В мозгу горчит,
и за стеною в толщину страницы
вопит младенец, и в окне больницы
старик торчит.
Апрель. Страстная. Все идет к весне.
Но мир еще во льду и в белизне.
И взгляд младенца,
еще не начинавшего шагов,
не допускает таянья снегов.
Но и не деться
от той же мысли – задом наперед -
в больнице старику в начале года:
он видит снег и знает, что умрет
до таянья его, до ледохода.
март – апрель 1970
|
|