|
|
Сегодня
18 августа 2026 г.
|
В восемнадцать наши убеждения подобны горам, с которых мы взираем на мир, в сорок пять — пещерам, в которых мы скрываемся от мира (Фрэнсис Скотт Фицджеральд)
Книгосфера
18.10.2011 Сон Алекс Флинн рождает чудовищКендра не стала проявлять интеллигентскую вялость характера, в литературе называемую великодушием, и, не долго думая, прокляла юношу... .jpg) Каждая уважающая себя романтичная писательница обязана создать собственную интерпретацию какой-нибудь знаменитой сказки, наполнив ее новыми потоками жизненной силы. Долг не менее романтичного читателя — с замирающим сердцем отыскивать аллюзии и чувствовать себя эрудитом, легко ориентирующимся в мировой литературе.
Американка Алекс Флинн с честью выполнила свою миссию, переписав нестареющую сказку «Красавица и Чудовище». Каждый, кто имел счастье прикоснуться к книге Флинн «Страшно красив», немедленно очаровывается потрясающей красотой современного варианта вечного сюжета. Недавно творение миссис Флинн вышло на русском языке в издательстве «Эксмо».
Роман уже успели экранизировать, но наслаждение от кинопросмотра останется неполным без знания всех тонкостей оригинального текста. Знакомство с авторским стилем Алекс Флинн непременно доставит удовольствие любителям динамичной романтической прозы, не обремененной ни излишней слащавостью (все в меру!), ни тяжеловесной достоевщиной.
Действие романа разворачивается в Нью-Йорке. Мерцающий неоновыми огнями город-мечта стал для главного героя Кайла Кингсона суровой тюрьмой, а все его милые жители в один момент превратились в «глупых и равнодушных людей». Все дело в том, что невероятно успешный красавчик и богач Кайл с юных лет был самовлюбленным эгоистом и брал от жизни все, честно следуя заветам отечественной масскультуры. Однажды на школьном балу Кайл подшутил над некрасивой толстушкой Кендрой, обладательницей недюжинной магической силы. Кендра не стала проявлять интеллигентскую вялость характера, в литературе называемую великодушием, и, не долго думая, прокляла юношу. В результате бедолага стал таким же уродливым внешне, как и внутри. Так родилось Нью-Йоркское Чудовище, от которого шарахались все прохожие. Доходило до того, что парня не узнавал даже родной папа.
«И жил я в темноте. Я спал днем, а ночью, когда никто меня не видел, гулял по улицам и ездил в пустом метро», — делится своими душераздирающими страданиями главный герой. «Я сполна познал отчаяние. Я вдоволь набродился по темным улицам, напрасно выискивая хотя бы маленький огонек надежды. Я вполне осознал: одиночество порою становится непереносимым и может толкнуть на убийство. Я жалел, что не живу в недрах громадного оперного театра или собора. Я жалел, что не могу, подобно Кинг-Конгу из фильма, забраться на крышу Эмпайр-стейт-билдинга», — так ведет наш герой свое печальное повествование.
Разве не свело еще у вас скулы от жалости? Разве не замерло сердце от леденящей безысходности и жгучего желания помочь главному герою стать на путь исправления?.. Поспешите же, поспешите в книжный магазин!
Мы же дадим вам единственную подсказку: чтобы избавиться от страшного проклятья, Кайл в кратчайший срок должен добиться чьей-нибудь любви. Удалось ли Нью-Йоркскому Чудовищу снова обрести человеческий облик?.. Ни за что не догадаетесь!
Читайте в этом же разделе:
18.10.2011 Зловещие яйца феминизма
05.10.2011 Панов сотворил «Праймашину»
12.09.2011 Володарская переименовала страсть
22.08.2011 День сурка по Оливер
05.08.2011 Иосиф и дети
К списку
Комментарии Оставить комментарий
Чтобы написать сообщение, пожалуйста, пройдите Авторизацию или Регистрацию.
|
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
1
Когда мне будет восемьдесят лет,
то есть когда я не смогу подняться
без посторонней помощи с того
сооруженья наподобье стула,
а говоря иначе, туалет
когда в моем сознанье превратится
в мучительное место для прогулок
вдвоем с сиделкой, внуком или с тем,
кто забредет случайно, спутав номер
квартиры, ибо восемьдесят лет —
приличный срок, чтоб медленно, как мухи,
твои друзья былые передохли,
тем более что смерть — не только факт
простой биологической кончины,
так вот, когда, угрюмый и больной,
с отвисшей нижнею губой
(да, непременно нижней и отвисшей),
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы
(хоть обработка этого устройства
приема информации в моем
опять же в этом тягостном устройстве
всегда ассоциировалась с
махательным движеньем дровосека),
я так смогу на циферблат часов,
густеющих под наведенным взглядом,
смотреть, что каждый зреющий щелчок
в старательном и твердом механизме
корпускулярных, чистых шестеренок
способен будет в углубленьях меж
старательно покусывающих
травинку бледной временной оси
зубцов и зубчиков
предполагать наличье,
о, сколь угодно длинного пути
в пространстве между двух отвесных пиков
по наугад провисшему шпагату
для акробата или для канате..
канатопроходимца с длинной палкой,
в легчайших завитках из-под рубанка
на хлипком кривошипе головы,
вот уж тогда смогу я, дребезжа
безвольной чайной ложечкой в стакане,
как будто иллюстрируя процесс
рождения галактик или же
развития по некоей спирали,
хотя она не будет восходить,
но медленно завинчиваться в
темнеющее донышко сосуда
с насильно выдавленным солнышком на нем,
если, конечно, к этим временам
не осенят стеклянного сеченья
блаженным знаком качества, тогда
займусь я самым пошлым и почетным
занятием, и медленная дробь
в сознании моем зашевелится
(так в школе мы старательно сливали
нагревшуюся жидкость из сосуда
и вычисляли коэффициент,
и действие вершилось на глазах,
полезность и тепло отождествлялись).
И, проведя неровную черту,
я ужаснусь той пыли на предметах
в числителе, когда душевный пыл
так широко и длинно растечется,
заполнив основанье отношенья
последнего к тому, что быть должно
и по другим соображеньям первым.
2
Итак, я буду думать о весах,
то задирая голову, как мальчик,
пустивший змея, то взирая вниз,
облокотись на край, как на карниз,
вернее, эта чаша, что внизу,
и будет, в общем, старческим балконом,
где буду я не то чтоб заключенным,
но все-таки как в стойло заключен,
и как она, вернее, о, как он
прямолинейно, с небольшим наклоном,
растущим сообразно приближенью
громадного и злого коромысла,
как будто к смыслу этого движенья,
к отвесной линии, опять же для того (!)
и предусмотренной,'чтобы весы не лгали,
а говоря по-нашему, чтоб чаша
и пролетала без задержки вверх,
так он и будет, как какой-то перст,
взлетать все выше, выше
до тех пор,
пока совсем внизу не очутится
и превратится в полюс или как
в знак противоположного заряда
все то, что где-то и могло случиться,
но для чего уже совсем не надо
подкладывать ни жару, ни души,
ни дергать змея за пустую нитку,
поскольку нитка совпадет с отвесом,
как мы договорились, и, конечно,
все это будет называться смертью…
3
Но прежде чем…
|
|
