Наш рыболовецкий сейнер раз застрял в гренландских льдах.
Там поймали многонога. Это просто ужас-страх.
На безрыбье и он рыба – есть и чешуя, и хвост,
Только что-то шерсть привздыбил Боцман – корабельный пёс.
Полчаса на обработку – варку-кипячение,
И давай его под водку, словно чай с печением.
Поначалу шло всё гладко… Хорошенько так сидим,
Вдруг наш Питэр заявляет: «Что-то мы не то едим…
Я, друзья, немало видел: раз тонул, горел в огне,
Только вот кишками чую – он ШЕВЕЛИТСЯ во мне!»
Корабельный врач нашёлся: «Растудыть твою в штурвал!
Если он и шевельнулся, значит плохо запивал.
Мне сказал матрос российский, когда в Гданьске продавал,
Русский водка убивает всю заразу наповал!»
Мы ещё сомкнули кружки: за корабль наш «Нарвал»,
Чтоб дождались всех подруги, и никто не унывал.
Только вдруг старпом бледнеет, выбегает с полным ртом.
Все услышали, как славно рыб пугает за бортом.
Это, братцы, лишь начало. Не успели ахнуть «Ах!»,
Вахтенный матрос вползает с мерзким щупальцем в зубах.
Падает и бьётся в пене. Боже! Кто б ему помог?
Изо рта же вылезает красно-синий многоног.
Смотрит нагло: «Что? Сидите? Вот сейчас и поглядим!
Думаете нас едите? Нет, мы сами вас съедим!»
Тут уж было не до шуток, начался переполох,
Потому что уже в каждом ШЕВЕЛЬНУЛСЯ многоног.
Ханс в истерике забился: «Гадкий кок! Чем нас кормил?»
Ну а тот уж отбивался тесаком что было сил.
Вот ведь счастье привалило, из котла, где варят суп,
Выползают многоноги, крышку в щупальцах несут.
Мы отчаянно сражались, изгоняли изнутри.
Доктор клизмы с водкой ставил. Помогает. Раз, два, ТРИ!
Тварей с каждым разом больше. Кто же знал? Кто виноват?
Размножается деленьем этот очень мерзкий гад.
Капитан закрылся в рубке. SOS летит во все концы:
«Нападенье многоногов! Бьются наши молодцы.
Только мы во льдах застряли. Ни на запад, ни на юг.
Если не пришлёте водки, нам, похоже, всем каюк!»
Дальше – просто ужас ночи, зуб на отсеченье дам,
Как такое, братцы, вспомню, сразу хочется сто грамм.
Я веслом его по морде, он схватился за весло…
Отключился… и не помню, как спасенье подошло.
Рыбаков, ещё чуть тёплых, доставали как котят.
С той поры у нас на флоте многоногов не едят.
Чёрное небо стоит над Москвой.
Тянется дым из трубы.
Мне ли, как фабрике полуживой,
плату просить за труды?
Сам себе жертвенник, сам себе жрец
перлами речи родной
заворожённый ныряльщик и жнец
плевел, посеянных мной, —
я воскурю, воскурю фимиам,
я принесу-вознесу
жертву-хвалу, как валам, временам
в море, как соснам в лесу.
Залпы утиных и прочих охот
не повредят соловью.
Сам себе поп, сумасшедший приход
времени благословлю...
Это из детства прилив дурноты,
дяденек пьяных галдёж,
тётенек глупых расспросы — кем ты
станешь, когда подрастёшь?
Дымом обратным из неба Москвы,
снегом на Крымском мосту,
влажным клубком табака и травы
стану, когда подрасту.
За ухом зверя из моря треплю,
зверь мой, кровиночка, век;
мнимою близостью хвастать люблю,
маленький я человек.
Дымом до ветхозаветных ноздрей,
новозаветных ушей
словом дойти, заостриться острей
смерти при жизни умей.
(6 января 1997)
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
