Наш рыболовецкий сейнер раз застрял в гренландских льдах.
Там поймали многонога. Это просто ужас-страх.
На безрыбье и он рыба – есть и чешуя, и хвост,
Только что-то шерсть привздыбил Боцман – корабельный пёс.
Полчаса на обработку – варку-кипячение,
И давай его под водку, словно чай с печением.
Поначалу шло всё гладко… Хорошенько так сидим,
Вдруг наш Питэр заявляет: «Что-то мы не то едим…
Я, друзья, немало видел: раз тонул, горел в огне,
Только вот кишками чую – он ШЕВЕЛИТСЯ во мне!»
Корабельный врач нашёлся: «Растудыть твою в штурвал!
Если он и шевельнулся, значит плохо запивал.
Мне сказал матрос российский, когда в Гданьске продавал,
Русский водка убивает всю заразу наповал!»
Мы ещё сомкнули кружки: за корабль наш «Нарвал»,
Чтоб дождались всех подруги, и никто не унывал.
Только вдруг старпом бледнеет, выбегает с полным ртом.
Все услышали, как славно рыб пугает за бортом.
Это, братцы, лишь начало. Не успели ахнуть «Ах!»,
Вахтенный матрос вползает с мерзким щупальцем в зубах.
Падает и бьётся в пене. Боже! Кто б ему помог?
Изо рта же вылезает красно-синий многоног.
Смотрит нагло: «Что? Сидите? Вот сейчас и поглядим!
Думаете нас едите? Нет, мы сами вас съедим!»
Тут уж было не до шуток, начался переполох,
Потому что уже в каждом ШЕВЕЛЬНУЛСЯ многоног.
Ханс в истерике забился: «Гадкий кок! Чем нас кормил?»
Ну а тот уж отбивался тесаком что было сил.
Вот ведь счастье привалило, из котла, где варят суп,
Выползают многоноги, крышку в щупальцах несут.
Мы отчаянно сражались, изгоняли изнутри.
Доктор клизмы с водкой ставил. Помогает. Раз, два, ТРИ!
Тварей с каждым разом больше. Кто же знал? Кто виноват?
Размножается деленьем этот очень мерзкий гад.
Капитан закрылся в рубке. SOS летит во все концы:
«Нападенье многоногов! Бьются наши молодцы.
Только мы во льдах застряли. Ни на запад, ни на юг.
Если не пришлёте водки, нам, похоже, всем каюк!»
Дальше – просто ужас ночи, зуб на отсеченье дам,
Как такое, братцы, вспомню, сразу хочется сто грамм.
Я веслом его по морде, он схватился за весло…
Отключился… и не помню, как спасенье подошло.
Рыбаков, ещё чуть тёплых, доставали как котят.
С той поры у нас на флоте многоногов не едят.
А. Чегодаев, коротышка, врун.
Язык, к очкам подвешенный. Гримаса
сомнения. Мыслитель. Обожал
касаться самых задушевных струн
в сердцах преподавателей – вне класса.
Чем покупал. Искал и обнажал
пороки наши с помощью стенной
с фрейдистским сладострастием (границу
меж собственным и общим не провесть).
Родители, блистая сединой,
доили знаменитую таблицу.
Муж дочери создателя и тесть
в гостиной красовались на стене
и взапуски курировали детство
то бачками, то патлами брады.
Шли дни, и мальчик впитывал вполне
полярное величье, чье соседство
в итоге принесло свои плоды.
Но странные. А впрочем, борода
верх одержала (бледный исцелитель
курсисток русских отступил во тьму):
им овладела раз и навсегда
романтика больших газетных литер.
Он подал в Исторический. Ему
не повезло. Он спасся от сетей,
расставленных везде военкоматом,
забился в угол. И в его мозгу
замельтешила масса областей
познания: Бионика и Атом,
проблемы Астрофизики. В кругу
своих друзей, таких же мудрецов,
он размышлял о каждом варианте:
какой из них эффектнее с лица.
Он подал в Горный. Но в конце концов
нырнул в Автодорожный, и в дисканте
внезапно зазвучала хрипотца:
"Дороги есть основа... Такова
их роль в цивилизации... Не боги,
а люди их... Нам следует расти..."
Слов больше, чем предметов, и слова
найдутся для всего. И для дороги.
И он спешил их все произнести.
Один, при росте в метр шестьдесят,
без личной жизни, в сутолоке парной
чем мог бы он внимание привлечь?
Он дал обет, предания гласят,
безбрачия – на всякий, на пожарный.
Однако покровительница встреч
Венера поджидала за углом
в своей миниатюрной ипостаси -
звезда, не отличающая ночь
от полудня. Женитьба и диплом.
Распределенье. В очереди к кассе
объятья новых родственников: дочь!
Бескрайние таджикские холмы.
Машины роют землю. Чегодаев
рукой с неповзрослевшего лица
стирает пот оттенка сулемы,
честит каких-то смуглых негодяев.
Слова ушли. Проникнуть до конца
в их сущность он – и выбраться по ту
их сторону – не смог. Застрял по эту.
Шоссе ушло в коричневую мглу
обоими концами. Весь в поту,
он бродит ночью голый по паркету
не в собственной квартире, а в углу
большой земли, которая – кругла,
с неясной мыслью о зеленых листьях.
Жена храпит... о Господи, хоть плачь...
Идет к столу и, свесясь из угла,
скрипя в душе и хорохорясь в письмах,
ткет паутину. Одинокий ткач.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
