Достигшие молчания – уметь
(то бишь, молчать) – в одно из общежитий
вселенских заглянув, где лазарет-
клозет для слёз пустует, где пришиты,
как пуговки, к окошкам взгляды тех,
кого ни на полсмерть не оставляли,
и веник выметает белый трэк
для жаждущих маслин и карнавалов.
Достигшие умения – иметь
( не в том, конечно) – как узор на блюдце,
умея быть стеклянным, – петь, как медь,
и медью этой полузахлебнуться,
присесть у общежития на миг,
погладить сны своих, когда всё тихо
и только память телефонных книг
болеет бледно-жёлтой облепихой
безумия…
Достигшие себя,
спасённого в чужих телах, роднее,
чем свой же копчик, сдержанно сопят
в огромный носовой платок антея,
раскинувшийся грязью вдоль общаг,
на сквозняке, как та бродяга, диком, –
они умеют, обозначив шаг,
висеть ( пенсне – под носом, шарф – под дыхом),
сиять (слезинка неба – красно со…),
слепить (электролампочкой – в пылинку)…
Они своим – процеженный рассол,
они своим – простуженная спинка,
которую обматываешь, но
цемент общаг вселенских в мазь не сыплешь,
не гладишь безцветочною женой,
хрустальным богом птичке не цып-цыпишь… –
молекулой по краешку лино-
лиума, вдрызг раскинув руки,
на мотоцикле мчишься по льняной
подушке…
(это – сон?)
… вот так, по кругу
достигшие друг друга не делить
казённый воздух пробуют, как само-
убийцы. Но заплёванный delete
богов мотает куцыми усами,
как таракашка. Не даёт нажать
рукам, шершавым сквозь свою бесплотность.
И коменданты с белого ножа
роняют неуклюже чёрный лотос –
и лотос зависает (НЛО…)
Но кто посмотрит вверх, когда – достиг, и
издалека скользящее тепло
баюкает на старом мотоцикле?
Я не запомнил — на каком ночлеге
Пробрал меня грядущей жизни зуд.
Качнулся мир.
Звезда споткнулась в беге
И заплескалась в голубом тазу.
Я к ней тянулся... Но, сквозь пальцы рея,
Она рванулась — краснобокий язь.
Над колыбелью ржавые евреи
Косых бород скрестили лезвия.
И все навыворот.
Все как не надо.
Стучал сазан в оконное стекло;
Конь щебетал; в ладони ястреб падал;
Плясало дерево.
И детство шло.
Его опресноками иссушали.
Его свечой пытались обмануть.
К нему в упор придвинули скрижали —
Врата, которые не распахнуть.
Еврейские павлины на обивке,
Еврейские скисающие сливки,
Костыль отца и матери чепец —
Все бормотало мне:
— Подлец! Подлец!—
И только ночью, только на подушке
Мой мир не рассекала борода;
И медленно, как медные полушки,
Из крана в кухне падала вода.
Сворачивалась. Набегала тучей.
Струистое точила лезвие...
— Ну как, скажи, поверит в мир текучий
Еврейское неверие мое?
Меня учили: крыша — это крыша.
Груб табурет. Убит подошвой пол,
Ты должен видеть, понимать и слышать,
На мир облокотиться, как на стол.
А древоточца часовая точность
Уже долбит подпорок бытие.
...Ну как, скажи, поверит в эту прочность
Еврейское неверие мое?
Любовь?
Но съеденные вшами косы;
Ключица, выпирающая косо;
Прыщи; обмазанный селедкой рот
Да шеи лошадиный поворот.
Родители?
Но, в сумраке старея,
Горбаты, узловаты и дики,
В меня кидают ржавые евреи
Обросшие щетиной кулаки.
Дверь! Настежь дверь!
Качается снаружи
Обглоданная звездами листва,
Дымится месяц посредине лужи,
Грач вопиет, не помнящий родства.
И вся любовь,
Бегущая навстречу,
И все кликушество
Моих отцов,
И все светила,
Строящие вечер,
И все деревья,
Рвущие лицо,—
Все это встало поперек дороги,
Больными бронхами свистя в груди:
— Отверженный!
Возьми свой скарб убогий,
Проклятье и презренье!
Уходи!—
Я покидаю старую кровать:
— Уйти?
Уйду!
Тем лучше!
Наплевать!
1930
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
