С Золушками – Принцы, с Русалочками – Ведьмы, со мной – моча
говорит вселенская. У меня в мышей превращается вся парча
шторок наглазных ресничных. Я – гостиница. Я – зараза.
Мир меня ненавидит. Говорит со мной только склеп.
Только молот. Только серп, что от серпа ослеп.
Я сочиняю им рэп, хотя не умею, увы, ни разу
вскрикнуть, ни разу – ёкнуть, ни разу – в кровь
уши порвать песчаному пастбищу для коров
из бумаги миллиметровой, мууучащих по заказу.
Ясен мой перец, пресный мой хрен, любовь моя
жизня, чё ж нам не лапалось нихуя,
кто ж нам железную мусорку-ложе сглазил?
Кто ж отбивал тя, кто ж мне любилку то всю отбил,
кто свои руки в соплях моих мыл, дебил,
кто ж на орехи мне выдал песнями мимо песен?
Давай – в последний! – я тебе выговорю, наговорю,
заговорю, завоняю воздухом в шерсть хорю,
тоскою-жизнью?..
… а мне отвечают то скот, то бездна…
***
«Чё-чок-чок, чок, ухажорка нищих, мажорка бедности,
выкидыш окосевшей амбивалентности,
хошь – в морду?» – Время спрашивает, и тык – орешек.
А ты ему – в шёрстку блошек, в ебальце – лакомство,
а ты ему в жилетку выхаркалась вся, наплакалась,
легла, ножонки сложила порознь, монетку – решкой…
Утя-тя-утя, вторая мировая, шестая военная,
тело твоё бренное, несовременное,
неудачная проба не выстоять, обоссаться –
девочкой, у которой в рейтузиках – птичка-девочка,
ниточкой, хипповой зелёной фенечкой…
Где же этот ваш орешек греческий, где катарсис?
Удочка закинута в телевизоры,
курочка в духовке шелестит визами и франшизами,
супермен на экране всю кровушку вылил, а хо ебаться….
И ты по таким другим, не суперам, ярославновый рэп на балконе хныкаешь,
и ты по другим, в больничках запущенных, в драках диких о-
брезаннных, вой превращаешь в орех-катарсис,
да – в зубки, в сутки, в посудку, в обритые чаем часики,
в кошмары трафика, в кукольные экстазики, –
а они – молочные-молочные все такие, катарсис-то и не кончить…
Девочка, бесцветный свет светофора, маечка
с шипами, в кармане – кровь стопаря-мерзавичья,
язык на ветру развевается, будто пончо…
…а храм разрушен.
А голуби перекормлены
и жиром бесятся в кабаках у гоблинов
на подбородках, и в подворотенке солнцерезчик
нож точит…
Слепой старик, в переходе клянчащий,
один-единственный, сидит безногим седым мазаищем,
читая твой обручальный с вечностью тощий рэпчик…
От отца мне остался приёмник — я слушал эфир.
А от брата остались часы, я сменил ремешок
и носил, и пришла мне догадка, что я некрофил,
и припомнилось шило и вспоротый шилом мешок.
Мне осталась страна — добрым молодцам вечный наказ.
Семерых закопают живьём, одному повезёт.
И никак не пойму, я один или семеро нас.
Вдохновляет меня и смущает такой эпизод:
как Шопена мой дед заиграл на басовой струне
и сказал моей маме: «Мала ещё старших корить.
Я при Сталине пожил, а Сталин загнулся при мне.
Ради этого, деточка, стоило бросить курить».
Ничего не боялся с Трёхгорки мужик. Почему?
Потому ли, как думает мама, что в тридцать втором
ничего не бояться сказала цыганка ему.
Что случится с Иваном — не может случиться с Петром.
Озадачился дед: «Как известны тебе имена?!»
А цыганка за дверь, он вдогонку а дверь заперта.
И тюрьма и сума, а потом мировая война
мордовали Ивана, уча фатализму Петра.
Что печатными буквами писано нам на роду —
не умеет прочесть всероссийский народный Смирнов.
«Не беда, — говорит, навсегда попадая в беду, —
где-то должен быть выход». Ба-бах. До свиданья, Смирнов.
Я один на земле, до смешного один на земле.
Я стою как дурак, и стрекочут часы на руке.
«Береги свою голову в пепле, а ноги в тепле» —
я сберёг. Почему ж ты забыл обо мне, дураке?
Как юродствует внук, величаво немотствует дед.
Умирает пай-мальчик и розгу целует взасос.
Очертанья предмета надёжно скрывают предмет.
Вопрошает ответ, на вопрос отвечает вопрос.
1995
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
