С Золушками – Принцы, с Русалочками – Ведьмы, со мной – моча
говорит вселенская. У меня в мышей превращается вся парча
шторок наглазных ресничных. Я – гостиница. Я – зараза.
Мир меня ненавидит. Говорит со мной только склеп.
Только молот. Только серп, что от серпа ослеп.
Я сочиняю им рэп, хотя не умею, увы, ни разу
вскрикнуть, ни разу – ёкнуть, ни разу – в кровь
уши порвать песчаному пастбищу для коров
из бумаги миллиметровой, мууучащих по заказу.
Ясен мой перец, пресный мой хрен, любовь моя
жизня, чё ж нам не лапалось нихуя,
кто ж нам железную мусорку-ложе сглазил?
Кто ж отбивал тя, кто ж мне любилку то всю отбил,
кто свои руки в соплях моих мыл, дебил,
кто ж на орехи мне выдал песнями мимо песен?
Давай – в последний! – я тебе выговорю, наговорю,
заговорю, завоняю воздухом в шерсть хорю,
тоскою-жизнью?..
… а мне отвечают то скот, то бездна…
***
«Чё-чок-чок, чок, ухажорка нищих, мажорка бедности,
выкидыш окосевшей амбивалентности,
хошь – в морду?» – Время спрашивает, и тык – орешек.
А ты ему – в шёрстку блошек, в ебальце – лакомство,
а ты ему в жилетку выхаркалась вся, наплакалась,
легла, ножонки сложила порознь, монетку – решкой…
Утя-тя-утя, вторая мировая, шестая военная,
тело твоё бренное, несовременное,
неудачная проба не выстоять, обоссаться –
девочкой, у которой в рейтузиках – птичка-девочка,
ниточкой, хипповой зелёной фенечкой…
Где же этот ваш орешек греческий, где катарсис?
Удочка закинута в телевизоры,
курочка в духовке шелестит визами и франшизами,
супермен на экране всю кровушку вылил, а хо ебаться….
И ты по таким другим, не суперам, ярославновый рэп на балконе хныкаешь,
и ты по другим, в больничках запущенных, в драках диких о-
брезаннных, вой превращаешь в орех-катарсис,
да – в зубки, в сутки, в посудку, в обритые чаем часики,
в кошмары трафика, в кукольные экстазики, –
а они – молочные-молочные все такие, катарсис-то и не кончить…
Девочка, бесцветный свет светофора, маечка
с шипами, в кармане – кровь стопаря-мерзавичья,
язык на ветру развевается, будто пончо…
…а храм разрушен.
А голуби перекормлены
и жиром бесятся в кабаках у гоблинов
на подбородках, и в подворотенке солнцерезчик
нож точит…
Слепой старик, в переходе клянчащий,
один-единственный, сидит безногим седым мазаищем,
читая твой обручальный с вечностью тощий рэпчик…
Кажинный раз на этом самом месте
я вспоминаю о своей невесте.
Вхожу в шалман, заказываю двести.
Река бежит у ног моих, зараза.
Я говорю ей мысленно: бежи.
В глазу - слеза. Но вижу краем глаза
Литейный мост и силуэт баржи.
Моя невеста полюбила друга.
Я как узнал, то чуть их не убил.
Но Кодекс строг. И в чем моя заслуга,
что выдержал характер. Правда, пил.
Я пил как рыба. Если б с комбината
не выгнали, то сгнил бы на корню.
Когда я вижу будку автомата,
то я вхожу и иногда звоню.
Подходит друг, и мы базлаем с другом.
Он говорит мне: Как ты, Иванов?
А как я? Я молчу. И он с испугом
Зайди, кричит, взглянуть на пацанов.
Их мог бы сделать я ей. Но на деле
их сделал он. И точка, и тире.
И я кричу в ответ: На той неделе.
Но той недели нет в календаре.
Рука, где я держу теперь полбанки,
сжимала ей сквозь платье буфера.
И прочее. В углу на оттоманке.
Такое впечатленье, что вчера.
Мослы, переполняющие брюки,
валялись на кровати, все в шерсти.
И горло хочет громко крикнуть: Суки!
Но почему-то говорит: Прости.
За что? Кого? Когда я слышу чаек,
то резкий крик меня бросает в дрожь.
Такой же звук, когда она кончает,
хотя потом еще мычит: Не трожь.
Я знал ее такой, а раньше - целой.
Но жизнь летит, забыв про тормоза.
И я возьму еще бутылку белой.
Она на цвет как у нее глаза.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
