Мы горькие. Мы жёлтые. Мы желчь
на лбу стекла небес (о, лобовое
стекло в погибших птицах…) – под конвоем
песочных азий, африканских лун
в чешуйках крокодильих… Как нам течь –
как свечки, что устали течь любовью?
Как платьице из трав береговое –
от рек глазниц разлившихся?
Колдун
колдует ливень. Это плачет бог
(на нашем – «Боль». Но кто поверит дурам?
О губы – веер, розги, поцелуи,
о губы – ветер, пропасти края…)
Мы горькие.
Нас вынес рудокоп
из недр горчайшей суши – мокрых куриц,
забросил на шоссе под «аллилуйя»
визгливых шин…
…а тормоза горят,
и «дворники» у боженьки в глазах
замёрзли от извивов отморозков,
и колоски на варежках-сердцах
холодных баб осыпали снега…
Родная, мы плывём на тормозах
обрезанных по белым перекрёсткам,
как маленькие усики свинца –
в рот Йорику, что мечет с языка
проклёны…
Белый-белый-белый бег.
Мужчины (белый танец красим в красный,
как окунь на продажу на земле,
закатец. Каждый раз – как в первый раз…)
Аптекари в СИЗО своих аптек
Нас не закроют. Солнечные барсы
в витринах и барсетках-на-осле
нас не поймают.
Водяной матрац
из слёз разлук – меж двух глазастых пар –
пружинит, как расшатанный батутик
под сотней навсегда-парашютистов,
и держит, как тотемы – племена…
Родная, жизнь идёт – как перегар
из глотки амазонок-океанов.
Садится Босх на грудь.
Играет выстрел…
… но мы ещё успеем полинять
на жёлтый глазик земляной коры…
Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето.
С дроботом мелким расходятся улицы в чоботах узких железных.
В черной оспе блаженствуют кольца бульваров...
Нет на Москву и ночью угомону,
Когда покой бежит из-под копыт...
Ты скажешь - где-то там на полигоне
Два клоуна засели - Бим и Бом,
И в ход пошли гребенки, молоточки,
То слышится гармоника губная,
То детское молочное пьянино:
- До-ре-ми-фа
И соль-фа-ми-ре-до.
Бывало, я, как помоложе, выйду
В проклеенном резиновом пальто
В широкую разлапицу бульваров,
Где спичечные ножки цыганочки в подоле бьются длинном,
Где арестованный медведь гуляет -
Самой природы вечный меньшевик.
И пахло до отказу лавровишней...
Куда же ты? Ни лавров нет, ни вишен...
Я подтяну бутылочную гирьку
Кухонных крупно скачущих часов.
Уж до чего шероховато время,
А все-таки люблю за хвост его ловить,
Ведь в беге собственном оно не виновато
Да, кажется, чуть-чуть жуликовато...
Чур, не просить, не жаловаться! Цыц!
Не хныкать -
Для того ли разночинцы
Рассохлые топтали сапоги,
Чтоб я теперь их предал?
Мы умрем как пехотинцы,
Но не прославим ни хищи, ни поденщины, ни лжи.
Есть у нас паутинка шотландского старого пледа.
Ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.
Выпьем, дружок, за наше ячменное горе,
Выпьем до дна...
Из густо отработавших кино,
Убитые, как после хлороформа,
Выходят толпы - до чего они венозны,
И до чего им нужен кислород...
Пора вам знать, я тоже современник,
Я человек эпохи Москвошвея, -
Смотрите, как на мне топорщится пиджак,
Как я ступать и говорить умею!
Попробуйте меня от века оторвать, -
Ручаюсь вам - себе свернете шею!
Я говорю с эпохою, но разве
Душа у ней пеньковая и разве
Она у нас постыдно прижилась,
Как сморщенный зверек в тибетском храме:
Почешется и в цинковую ванну.
- Изобрази еще нам, Марь Иванна.
Пусть это оскорбительно - поймите:
Есть блуд труда и он у нас в крови.
Уже светает. Шумят сады зеленым телеграфом,
К Рембрандту входит в гости Рафаэль.
Он с Моцартом в Москве души не чает -
За карий глаз, за воробьиный хмель.
И словно пневматическую почту
Иль студенец медузы черноморской
Передают с квартиры на квартиру
Конвейером воздушным сквозняки,
Как майские студенты-шелапуты.
Май - 4 июня 1931
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
