Мир так хорош, а плачется. Микроскоп
нужный размер заныкал от пирамидок
(тех, что без доллара), от белизны – без скоб –
зубок нехищных особей разных видов,
от Прометеев некусаных – саламандр,
от негритят живых на десятом небе,
от разноцветных воронов (каждый – брат),
и павианов цветастых (восторг и трепет…)
Где это – вечная магия костерка?
Кости планет, изнежившие пещеры?
Где же, как змей бумажный, летит река
в личный хрустальный шарик старухи Череп?
Личная информация муравья?
... – заросли лунных шарфиков в тёплой али
женщиной ставшей развилки в тени двора,
камушков, ждущих обеда и «шоб сосали»…
Небо лизнёт драконовым языком
детскоплощадочный пух из песка и мрака.
Нежно рыгнёт – будильником – зимний гром,
дремлющий на пороге ничьих бараков.
Тенью у губ парадного – шмыг да шмыг, –
как санитарка – к больному – под попу утку,
ядом натёртую, – дерзкий зверёк на крик
слабых придёт, и зубы запустит в грудку:
мир так хорош, мол…
Да, росомаха, да…
Тёплый халат прозрачности. Не заметишь
долгий приход с невиданных гор кота,
то, как кожа под микроскопом ветошь
напоминает.
Тяффф…..
2
Есть время нарушения хребтов.
Есть время замыкания на ранах.
Есть тысячи невыношенных ртов,
жующих (в прах) ковров обетованных
засыпанный сухариками ворс.
Есть чучело молитв,
Страшила близо-
безчувственности,
дым от папирос,
синяк – от росомах – солёный вызов
на полосу препятствий, к «излечить»
ведущую.
Есть смерть в ванильных розах...
…когда на Марсы улетят грачи,
когда в аду повесятся стрекозы,
когда огромный крылый зоопарк
на крытом рынке крыночку распятий-
распитий одолеет, как Плутарх –
творение души,
когда под пяткой
на простыни калиновым мостом
взойдёт дорога к праведным гусарам,
то ты полюбишь этот дикий дом
и плюнешь в рыло сов и санитаров,
гиен и росомах.
И белизну
пушистых, не модельных – пальцем в темя
попробуешь проткнуть…
Но, облизнув
хребет, зверушек время ест.
Ест время…
3
Как голову в банановой авоське,
как киви в теле приодетых мах,
несёт свой мир малиновая Фроська,
а на неё – полтыщи росомах
охотятся.
Поодиночке.
Сёстры
в сортире жмутся к капельницам – жуть…
А мир – такой загадочный и пёстрый,
и в нём коготы ктотов нежно жрут…
О, санитарный час моих махито
замшелых кочек, папороти час,
лягушки-дружки в грудах малахита,
букашек сердобольный тарантас!
О, ветка подкукушечных кукуев,
о, топи под пижамой из сапог
(по одному) Утопий-Мёртвых-Гурий
и Слепоты-В-Крови-Единорог!..
Как ястреб – на постель, как тапок – в морок,
как море – в землю, в утку по-се-ку…
прекрасный мир выдавливал из поры
то ласку трав – гладильную доску,
то шёпот солнца в газовых конфорках,
драконий лепет лифтиков в домах…
И крались к мыслям, словно к детям – орки
во сне, эннадцать армий росомах…
Юрка, как ты сейчас в Гренландии?
Юрка, в этом что-то неладное,
если в ужасе по снегам
скачет крови
живой стакан!
Страсть к убийству, как страсть к зачатию,
ослепленная и зловещая,
она нынче вопит: зайчатины!
Завтра взвоет о человечине...
Он лежал посреди страны,
он лежал, трепыхаясь слева,
словно серое сердце леса,
тишины.
Он лежал, синеву боков
он вздымал, он дышал пока еще,
как мучительный глаз,
моргающий,
на печальной щеке снегов.
Но внезапно, взметнувшись свечкой,
он возник,
и над лесом, над черной речкой
резанул
человечий
крик!
Звук был пронзительным и чистым, как
ультразвук
или как крик ребенка.
Я знал, что зайцы стонут. Но чтобы так?!
Это была нота жизни. Так кричат роженицы.
Так кричат перелески голые
и немые досель кусты,
так нам смерть прорезает голос
неизведанной чистоты.
Той природе, молчально-чудной,
роща, озеро ли, бревно —
им позволено слушать, чувствовать,
только голоса не дано.
Так кричат в последний и в первый.
Это жизнь, удаляясь, пела,
вылетая, как из силка,
в небосклоны и облака.
Это длилось мгновение,
мы окаменели,
как в остановившемся кинокадре.
Сапог бегущего завгара так и не коснулся земли.
Четыре черные дробинки, не долетев, вонзились
в воздух.
Он взглянул на нас. И — или это нам показалось
над горизонтальными мышцами бегуна, над
запекшимися шерстинками шеи блеснуло лицо.
Глаза были раскосы и широко расставлены, как
на фресках Дионисия.
Он взглянул изумленно и разгневанно.
Он парил.
Как бы слился с криком.
Он повис...
С искаженным и светлым ликом,
как у ангелов и певиц.
Длинноногий лесной архангел...
Плыл туман золотой к лесам.
"Охмуряет",— стрелявший схаркнул.
И беззвучно плакал пацан.
Возвращались в ночную пору.
Ветер рожу драл, как наждак.
Как багровые светофоры,
наши лица неслись во мрак.
1963
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
