Где кокос вырастал из острова и ловились
огурцы за попки просто и полюбовно,
на плешивой пальме застряла, по-сучьи выла
обезьяна:
на сердце –
дерево,
яблоко
и шиповник.
Дерево – чтобы вечно с плацентой как бы.
Яблоко – чтобы женщиной. Виноватой.
А шиповник – странный: можно на слёзы капать,
превращая их в облачко кисло-солёной ваты,
только странно вроде.
Мартышечьи.
Несерьёзно.
Не очки, конечно, – но так ведь очков не срубишь!..
Ты виси, обезьянка.
Глаза – как ущелья в Грозном.
А на лыбе – кровь шестой деревянной группы.
А на блохах – листья. Зонтиками. Гламурно.
А под попой – острая кашица из коры.
А на сердце – с воздухом вечные шуры-муры.
И компот.
И штрудель.
И дерево, что – горит.
…. горит, причитает: не пальма, а несуразица!
Вот бы мне мавпочку, игруночку в алом платьице,
с колокольчиком в ушке, с серёжечкой до пупка,
чтоб рука дающая не оскудела до пятака,
а сразу по тыще тыкала!
Шоп балтыкала на фене всех фень, на всех-всех-всех фенЯх,
изумрудные ядра в глазики свои ныкала,
чтоб была такая цаца, что ой-вей-вах! –
А оно тут повесилось!
Как в шифоньере – плащик
с мордой чертячьей!
Ещё без огня горит,
так, что кору напекло, и кровушка стала слаще –
чтоб тебе там…
/обрыв/
Обрыв те – в память, нервная, галлюциногенная,
не узнающая свою пальму по голосу насекомых!
Что ж ты, животная, выдумала от чужого дерева Откровение?
Что ж ты рожу перекосила, как дурень-гоблин?
Солнцем обнюхалась.
Островом обособилась.
Замок воды врезала –
МЧС тыкались:
кривляются-ломятся – не войти.
Ну и виси себе, вся из себя, в сменной обуви
невесучести
и с арт-хаусом о пра-жизни на дивиди!
И в нос те – воздух,
и в рот те – крестик,
и мир те – хвостик,
и в пол-ареста –
бананной шкурки
(до ссадин!) слякоть,
и смех – в полдурки,
и вой – в кулак, и
у шкирки – жженье
(висеть – не шутка!),
лимит движений,
риволты в шубке
каких-то мыслей
небритых…
Просто
за нашим мысом –
макака-остров.
…. и она – вся из себя остров, и даже на сердце – остров,
и даже пальма ей – остров, хотя она и не пальма, а – Диво-дерево,
и в каждой его букашке иногда поднимают головы к небу розы,
и эту музыку роз крутят некоторые по стерео
снов.
С воскресенья – на понедельник.
После прибоя.
Когда к нормальным прибиваются:
церковь,
друзья,
любовник.
А на острове –
только небо, от созерцания её слепое:
нарезает яблоко,
омывает дерево,
наливает из вен шиповник.
Ты письмо мое, милый, не комкай.
До конца его, друг, прочти.
Надоело мне быть незнакомкой,
Быть чужой на твоем пути.
Не гляди так, не хмурься гневно,
Я любимая, я твоя.
Не пастушка, не королевна
И уже не монашенка я —
В этом сером будничном платье,
На стоптанных каблуках...
Но, как прежде, жгуче объятье,
Тот же страх в огромных глазах.
Ты письмо мое, милый, не комкай
Не плачь о заветной лжи.
Ты его в твоей бедной котомке
На самое дно положи.
1912,
Царское Село
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
