Вдруг пронеслось по строю:
– Едут, едут… едут, прошелестело тревожно вдоль шеренги.
Шелест нарастал, превратился в оглушительный грохот. Темно-коричневый, обмазанный потеками камуфляжа геликоптер Главного Штаба с белой цифрой «6» на борту, плавно опустилась у штаба полка.
– Подтяни-и-и-ись! – громко скомандовал Комполка, – Ми-р-р-р-на! – срывающимся от волнения голосом и, вскидывая плоский от штабной работы зад, приложил руку к кокарде и потрусил к центру плаца.
Оркестр грянул «Польку трёх саперов». Комполка некоторое время семенил ногами, стараясь попасть левой ногой под удар большого барабана, потом, остервенело впечатывая подошвы сапог в асфальт плаца, выпучил глаза и двинулся строевым навстречу группе военных, среди которых, явно выделялись генеральские лампасы.
Генерал с недовольной гримасой принял рапорт. Остальные, приложили небрежно длани к фуражкам и, ведомые Генералом, пружинисто зашагали вдоль строя.
– Здравствуйте,бойцы! – визгливым голосом заорал Генерал.
– …Здра… жла… ваш… тес… рал, – волной прокатилось по строю.
– Поздравляю вас по случаю собственноручного осмотра!
В полной тишине послышался спокойный голос очкастого резервиста из третьей роты:
– Да пошёл ты в .....!
Генерал побагровел, завращял буркалами, отыскивая источник реплики, но по строю уже перекатывалось мощно:
– Ура… у-р-р-ра, урра-р-р-ра!
– Вольно стоять! – посуровел Генерал. И пошел вдоль строя, сверля взглядом стоящих.
Однако тайна происхождения реплики осталась невыясненной и будоражила, требовала четкой реакции и достойного наказания.
Как и всякий уважающий себя проверяющий, Генерал имел свой конёк при проведении инспекций. Он любил и первым делом проверял кухонный наряд и знал массу всяких штучек по части котлового довольствия. Было трудно его провести.
Поэтому сразу пошёл в варочную, к поварам.
В столовой по стенам висели огромных размеров натюрморты. Всё сверкало чистотой, белизной и взгляду неискушенному за что-то зацепиться было нереально!
Генерал несколько раз обошел длинные, ровные ряды столов, традиционно пошутил,что при «таком пайковом довольствии скоро в окрУге не одной приличной девки не останется»!
Свита подобострастно заржала, обмениваясь восхищенными взглядами между собой и в сторону юморного начальника.
Вдруг Генерал присел, посмотрел влево, вправо.
Лицо его стало свеколько-багровым, он ткнул пальцем в сторону натюрморта на стене и заорал:
– Это – что? Что вот – это! Вот – это – я вас спрашиваю!
Только теперь стало заметно, что нагромождение плодов на холсте не было случайным! Явно просматривалась толстомясая обнаженная красавица! Она лежала, игриво подперев голову кабачками рук, задумчиво гипнотизировала Генерала чёрной смородиной выразительных глаз и её большие соски-черешни темнели на фоне двух аппетитных дынь, словно говоривала с издевкой:
– А вот – поди, укуси – хрен немытый, перец – перезрелый!
Старшего кухонного наряда, прапорщика-сверхсрочника тотчас же уволили в запас.
– Построить личный состав! Буду лично заниматься воспитательной работой!
Настроение Генерала резко поднялось.Он мысленно составлял рапорт по команде об «увиденном бардаке».
После чего пошёл снимать пробу в особую комнату. Здесь был накрыт широкий, устойчивый стол, ломившийся от еды, вина «Молоко любимой женщины», кофе, пирожных и горячего шоколада, то есть – так, как он любил и что, изусно передавалось от одного гарнизона к другому.
Об этом позаботились штабные «шавки», задолго до его «секретного» прибытия.
В это время начался строевой смотр. Солдаты громко топали, потели, старательно высовывали тонкие шеи из наглухо застегнутых воротничков обмундирования, тянули подбородки, косили глазом, отыскивая грудь четвертого и, равняясь
на – право.
Нижние чины орали что есть силы, ориентируясь по ходу в непростой обстановки начавшейся проверки.
В кустах притаился разжалованный прапорщик. Он вспоминал свою срочную службу, только теперь начиная понимать, как ему этого будет не хватать.
– Раньше были ребята – дубы! – его душила ностальгия, он размазывал по щекам горячие слёзы и были они – чистой водкой. Он слизывал её с верхней губы, пьянел на глазах, но внешне – вроде бы ни с чего или от избытка чувств-с!
Личный состав продолжал ходить строем, перестраиваясь то коробкой, то клином, то приседая и двигаясь «гусиным» шагом по периметру плаца.
– Смирна! Cвиньи ленивые, – грозно приказал Генерал.
Тонкий звук нарастал, усливался, противно лез в уши и был неясен источник его происхождения, он словно иглой пригвоздил военных.
Личный состав замер.
Генерал вприпрыжку прошел через КПП, небрежно козырнул дневальному, словно отмахнулся от назойливой мухи. С брезгливой гримаской на припухшем лице вышел за ворота.
Ветерок легко подхватил его и, играючи понес в сторону леса. Что-то клацало в нем методично, но тревожно, словно лопнула пружинка и шестеренки вращались вхолостую.
Резкий порыв ветра беспорядочно уносил габаритное туловище и неожиданно насадил на здоровенный дубовый сук, похожий на бивень слона.
Громким вскриком из прорехи вырвался воздух. Генерал странно обмяк и безжизненно повис размалеванной тряпицей.
Дневальный наблюдал весь ужас происходящего, потом спохватился, кинулся к коммутатору, чтобы доложить о происшествии по команде, согласно субординации, круто развернулся через левое плечо.
Неожиданно зацепился новенькими галифе за куст роз на клумбе под окном КПП.
Послышался уже знакомый звук – цок… цок… цок…
Следом грустным вздохом донеслось – «пш-ш-ш-ши-и-ик».
Блестела на солнце, морщилась и кукожилась линючей змеиной кожей пустая оболочка цвета темного хаки.
Альберт Фролов, любитель тишины.
Мать штемпелем стучала по конвертам
на почте. Что касается отца,
он пал за независимость чухны,
успев продлить фамилию Альбертом,
но не видав Альбертова лица.
Сын гений свой воспитывал в тиши.
Я помню эту шишку на макушке:
он сполз на зоологии под стол,
не выяснив отсутствия души
в совместно распатроненной лягушке.
Что позже обеспечило простор
полету его мыслей, каковым
он предавался вплоть до института,
где он вступил с архангелом в борьбу.
И вот, как согрешивший херувим,
он пал на землю с облака. И тут-то
он обнаружил под рукой трубу.
Звук – форма продолженья тишины,
подобье развивающейся ленты.
Солируя, он скашивал зрачки
на раструб, где мерцали, зажжены
софитами, – пока аплодисменты
их там не задували – светлячки.
Но то бывало вечером, а днем -
днем звезд не видно. Даже из колодца.
Жена ушла, не выстирав носки.
Старуха-мать заботилась о нем.
Он начал пить, впоследствии – колоться
черт знает чем. Наверное, с тоски,
с отчаянья – но дьявол разберет.
Я в этом, к сожалению, не сведущ.
Есть и другая, кажется, шкала:
когда играешь, видишь наперед
на восемь тактов – ампулы ж, как светочь
шестнадцать озаряли... Зеркала
дворцов культуры, где его состав
играл, вбирали хмуро и учтиво
черты, экземой траченые. Но
потом, перевоспитывать устав
его за разложенье колектива,
уволили. И, выдавив: «говно!»
он, словно затухающее «ля»,
не сделав из дальнейшего маршрута
досужих достояния очес,
как строчка, что влезает на поля,
вернее – доводя до абсолюта
идею увольнения, исчез.
___
Второго января, в глухую ночь,
мой теплоход отшвартовался в Сочи.
Хотелось пить. Я двинул наугад
по переулкам, уходившим прочь
от порта к центру, и в разгаре ночи
набрел на ресторацию «Каскад».
Шел Новый Год. Поддельная хвоя
свисала с пальм. Вдоль столиков кружился
грузинский сброд, поющий «Тбилисо».
Везде есть жизнь, и тут была своя.
Услышав соло, я насторожился
и поднял над бутылками лицо.
«Каскад» был полон. Чудом отыскав
проход к эстраде, в хаосе из лязга
и запахов я сгорбленной спине
сказал: «Альберт» и тронул за рукав;
и страшная, чудовищная маска
оборотилась медленно ко мне.
Сплошные струпья. Высохшие и
набрякшие. Лишь слипшиеся пряди,
нетронутые струпьями, и взгляд
принадлежали школьнику, в мои,
как я в его, косившему тетради
уже двенадцать лет тому назад.
«Как ты здесь оказался в несезон?»
Сухая кожа, сморщенная в виде
коры. Зрачки – как белки из дупла.
«А сам ты как?» "Я, видишь ли, Язон.
Язон, застярвший на зиму в Колхиде.
Моя экзема требует тепла..."
Потом мы вышли. Редкие огни,
небес предотвращавшие с бульваром
слияние. Квартальный – осетин.
И даже здесь держащийся в тени
мой провожатый, человек с футляром.
«Ты здесь один?» «Да, думаю, один».
Язон? Навряд ли. Иов, небеса
ни в чем не упрекающий, а просто
сливающийся с ночью на живот
и смерть... Береговая полоса,
и острый запах водорослей с Оста,
незримой пальмы шорохи – и вот
все вдруг качнулось. И тогда во тьме
на миг блеснуло что-то на причале.
И звук поплыл, вплетаясь в тишину,
вдогонку удалявшейся корме.
И я услышал, полную печали,
«Высокую-высокую луну».
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
