Давай уже, родная, - отрекись!
Мы все сдаём - родителей, кровь в венах,
того, кто кистью раз-дахау-ил кисть
на чёрточки стояний на коленях,
по сантиметру - за год -ниже.
Мы -
такие дети, сонные от шкварок
на ягодицах нервов, шаурмы
вторичнее.
Мы - тоненький огарок
травинки, на которой - завязь ос
и ни змеи. И ни таблички с видом
на зону, где сопливый дед мороз
на шару дарит свечи белой свите
снежинок на июльский ведьмин день
на бежиных шелках, где вместо броши -
цветок над кладом, в сизой бороде
какого-то козла, который брошен
перчаткой - в морду, с видом на уют.
Какие виды, господи, родная?
Вот градусник.
Вот тысячи иуд-
холодных колобочков, что катают
во ртути медяки.
Вот жаба, в грудь
зашитая.
Вот липовая ветка
метро "В Нигде".
Вот пальчики орут
в 3-D-зубах чужой марионетки.
Вот Барабас, на барабан судьбы
напяленный - и страшно: как он - сдался?
Вот скорпион в оладушке стопы,
которая любила дыки танци.
А вот и ты - идущая в депо
к максфраям мифов про миры иные,
где бьют трамваи с криками "Да по...!"
на счастье, где, как зубы коренные,
на пробу рвут из нас вот то дитё,
что нас послало... Мы - сданы, как тара,
оно же с липкой трёшечкой идёт
гонять на Лысой кровь из самовара
с вечерним солнцем, в чистеньких носках
и майках спать в обнимочку с барвинком,
и нам писать раз в год, что - вооот, близка
пушная тварь для шуб, хоть невидимка,
но - осторожно...
Да, родная, да.
Ты (я -в три года) - отреклась.
Какого
ещё писать и тыкать в провода
ручонку, меньше всплеска водяного
бурана в детской ванне?
Я - сдана.
В плен чёрточкам в ладонях -
на коленях
стоять перед тобой.
Как та спина
убийцы - перед жертвой.
Словно пленник -
перед свободой.
Словно талый воск -
перед свечой.
Как бездна - перед взлётом...
Давай же, смойся!..
... детство с гулькин нос
в пустынной морозилке кожи водит
на ниточке бумажный самолётик,
сложивший крылья, сдавший стюардесс,
пилота, всех-всех-всех моих запштучек...
Давай уже...
Иди в свой светлый рейс.
Так будет безнадёжней.
То есть - лучше.
Зверинец коммунальный вымер.
Но в семь утра на кухню в бигуди
Выходит тетя Женя и Владимир
Иванович с русалкой на груди.
Почесывая рыжие подмышки,
Вития замороченной жене
Отцеживает свысока излишки
Премудрости газетной. В стороне
Спросонья чистит мелкую картошку
Океанолог Эрик Ажажа -
Он только из Борнео.
Понемножку
Многоголосый гомон этажа
Восходит к поднебесью, чтобы через
Лет двадцать разродиться наконец,
Заполонить мне музыкою череп
И сердце озадачить.
Мой отец,
Железом завалив полкоридора,
Мне чинит двухколесный в том углу,
Где тримушки рассеянного Тёра
Шуршали всю ангину. На полу -
Ключи, колеса, гайки. Это было,
Поэтому мне мило даже мыло
С налипшим волосом...
У нас всего
В избытке: фальши, сплетен, древесины,
Разлуки, канцтоваров. Много хуже
Со счастьем, вроде проще апельсина,
Ан нет его. Есть мненье, что его
Нет вообще, ах, вот оно в чем дело.
Давай живи, смотри не умирай.
Распахнут настежь том прекрасной прозы,
Вовеки не написанной тобой.
Толпою придорожные березы
Бегут и опрокинутой толпой
Стремглав уходят в зеркало вагона.
С утра в ушах стоит галдеж ворон.
С локомотивом мокрая ворона
Тягается, и головной вагон
Теряется в неведомых пределах.
Дожить до оглавления, до белых
Мух осени. В начале букваря
Отец бежит вдоль изгороди сада
Вслед за велосипедом, чтобы чадо
Не сверзилось на гравий пустыря.
Сдается мне, я старюсь. Попугаев
И без меня хватает. Стыдно мне
Мусолить малолетство, пусть Катаев,
Засахаренный в старческой слюне,
Сюсюкает. Дались мне эти черти
С ободранных обоев или слизни
На дачном частоколе, но гудит
Там, за спиной, такая пропасть смерти,
Которая посередине жизни
Уже в глаза внимательно глядит.
1981
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
