… когда с билл-бордов жизнь просили дети,
а жизнь сжималась марлей в молоке,
когда пандоры в скрыньках безбилетных
щенков качали в дохлом мотыльке
и блохах, и когда в жаре подземки
тринадцать белых каинов в песцах
делили угол, кто-то лузгал семки,
напялив нимб себе на пол-лица.
Шептала дура в горлышко хлопушки
(ДР у брата, он – счастливей всех),
что кто-то так ей злостно плюнул в душу,
что из слюны пророс солёный снег –
и он идёт, сквозь смех и примаверы,
сквозь веру в чудо и «чудес нема!»,
смывая бледных оскаров с премьерок,
сжимая все соломки – до снопа
слепой золы,
вытравливая, словно
какой-то школьный дохлый химикат,
всё то, что держит на глазнице слоник,
один из трёх (ох, дэцэпэшный, гад!)
Она смотрела…
Ленту махагоний –
бабуинисто-бабочных горе-й…
Не замечая нано-нарний-хроник
о том, что город – пудель,
презик – гей,
кухарки – рулят…
Нет, она смотрела
бегун бесплатный (марафонный бег)…
В её глазах паслись-качались стрелы-
бутоны солнц. И цвёл пушистый снег…
3
… это мир ли, не мир ли? – вот шило в мешке, вот в белом
ридикюльчике, вдовьей сумке, в венке омелы,
вот фонарные блюдца учёных котов, вот диски
Канн и калл, каннибалы вот и вот одалиски,
изумрудны орехи и всякие солнце-белки…
Мы играем в себя и живём, как нельзя, в гляделки:
близорукие сны, близорукие одеяла…
Мы – гранатные зёрна, нас мало – со взглядом алым,
пропускающим в кровь всю кровину и все кривульки,
все канавки с корнями, канатки во все гробульки,
жебраков слепоносных и киллеров кошковзглядных…
… а садовник-едок одеяло перчаткой гладит –
разбегаемся – по корзинкам прохладных складок,
смотреть всплески Таити и звёздный японский садик,
наблюдать, как над Нилом купаются миллионы
табунов мирокрылых шёлковых махаонов,
как вгрызается в небо солнышко-ситцев-олух –
ледовитый и близорукий чуть-чуть подсолнух,
как змеится на пне Мавуся, как нянчит сына
в чайной ложке павлинья фея со ртом-жасмином,
а счастливые люди дурачатся, – как бумага,
в оригами слагаясь, на каменном саркофаге
над приснившимся злом…
А пока мы глядим – нас ловят…
О садовник, многоперчатный, многоголовый!...
Будто капельки крови – след ложный – по одеялу…
Мы – зернинки граната.
Нас мало.
Нас ма…
Нас мало…
Сдав все свои экзамены, она
к себе в субботу пригласила друга,
был вечер, и закупорена туго
была бутылка красного вина.
А воскресенье началось с дождя,
и гость, на цыпочках прокравшись между
скрипучих стульев, снял свою одежду
с непрочно в стену вбитого гвоздя.
Она достала чашку со стола
и выплеснула в рот остатки чая.
Квартира в этот час еще спала.
Она лежала в ванне, ощущая
всей кожей облупившееся дно,
и пустота, благоухая мылом,
ползла в нее через еще одно
отверстие, знакомящее с миром.
2
Дверь тихо притворившая рука
была - он вздрогнул - выпачкана; пряча
ее в карман, он услыхал, как сдача
с вина плеснула в недрах пиджака.
Проспект был пуст. Из водосточных труб
лилась вода, сметавшая окурки.
Он вспомнил гвоздь и струйку штукатурки,
и почему-то вдруг с набрякших губ
сорвалось слово (Боже упаси1
от всякого его запечатленья),
и если б тут не подошло такси,
остолбенел бы он от изумленья.
Он раздевался в комнате своей,
не глядя на припахивавший потом
ключ, подходящий к множеству дверей,
ошеломленный первым оборотом.
1970
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
