...когда ты засыпаешь, и я тебе рассказываю историю колыбельных морей,
повторяя варёные всмятку слова, которыми не накормить этот южный ветер,
из ночи уходит тепло, словно дети - из сморщенных береговых лагерей,
из календарей небесный кондуктор вырывает день, белый, как ломтик феты.
Я говорю: "Потому что мы - брынза и базилик,
потому что мы - василиск и веснушка на сером глазу безморья,
потому что мы - соль песочная, которую лижет щербатый предгрозовой язык,
мы научимся верить в ходьбу по воде,
в сплав по приборам.
Мы научимся жить, словно пара дельфинов смытых, целовать прибой,
закатывать горизонт, рвать когти на пенную мессу мяса
воды,
вычищать пемзой сердце, напевая: " Я всегда буду с тобой,
словно галька - и брызги-невесты, пенные лейтенантши запаса..."
Мы научимся спать, высыпая из раковин слуха те корабли
пересмоленных будней, которым не спится на платных бочочках,
и щекою лежать на воздушной, чуть терпкой, чуть винной, мели,
когда ветер пощёчины сыплет в прозрачные клочья
занавесок.
Научимся - за руку - меж рукавов
задохнувшихся луж и черешневых бусовых лавок -
находить в темноте силуэт золотой Никого
и втыкать ему в горло кулёк серебристых булавок
(смех и жвачку) - от сглаза"...
(ну что тут ещё говорить?)
Колыбельная подходит к концу, высыхают брызги ласок, слоится кожа...
У твоего дыхания - почерк, невразумительный, словно иврит.
Твоё дыхание ночь вычерпывает сизой дырявой ложкой -
и ты засыпаешь...
А у меня провозглашает четвёртую степень ожога фильтр.
И я засыпаю тоже.
И от нас двоих остаётся ничтожно мало:
два куска мяса (в обнимку).
Одеяло.
И сон, в котором - море разбитых корыт,
и лейтенантши-брызги превращаются в генералов...
За окошком свету мало,
белый снег валит-валит.
Возле Курского вокзала
домик маленький стоит.
За окошком свету нету.
Из-за шторок не идет.
Там печатают поэта —
шесть копеек разворот.
Сторож спит, культурно пьяный,
бригадир не настучит;
на машине иностранной
аккуратно счетчик сбит.
Без напряга, без подлянки
дело верное идет
на Ордынке, на Полянке,
возле Яузских ворот...
Эту книжку в ползарплаты
и нестрашную на вид
в коридорах Госиздата
вам никто не подарит.
Эта книжка ночью поздней,
как сказал один пиит,
под подушкой дышит грозно,
как крамольный динамит.
И за то, что много света
в этой книжке между строк,
два молоденьких поэта
получают первый срок.
Первый срок всегда короткий,
а добавочный — длинней,
там, где рыбой кормят четко,
но без вилок и ножей.
И пока их, как на мине,
далеко заволокло,
пританцовывать вело,
что-то сдвинулось над ними,
в небесах произошло.
За окошком света нету.
Прорубив его в стене,
запрещенного поэта
напечатали в стране.
Против лома нет приема,
и крамольный динамит
без особенного грома
прямо в камере стоит.
Два подельника ужасных,
два бандита — Бог ты мой! —
недолеченных, мосластых
по Шоссе Энтузиастов
возвращаются домой.
И кому все это надо,
и зачем весь этот бред,
не ответит ни Лубянка,
ни Ордынка, ни Полянка,
ни подземный Ленсовет,
как сказал другой поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
