Если бы Бог назначил женщину быть госпожой мужчины, он сотворил бы ее из головы, если бы - рабой, то сотворил бы из ноги; но так как он назначил ей быть подругой и равной мужчине, то сотворил из ребра
Вокзал. Цейтнот. Контейнер в пустоте.
Цыганский табор дел, до боли лишних...
Полцарства зерен в Сивке на плите.
"Наручник", призывающий на лыжи
вскочить - и через палки в колесе,
в пол-тушки, в четверть-чучелка - ломиться
в прекрасное далеко, где пинцет
конца миров врывает в землю лица,
которые - не лица.
Просто так.
Шматочки форм. Разменные купюры.
Поющие бездушьем на стояк.
Танцующие мерзло, будто куры -
под собственным наточенным ножом,
под пристальным соседовым "да пофиг!"
Смотреть на мир, когда глаза - тюрьма
смотрению.
И губы слишком сжаты
в иудопоцелуе...
Клоунок-
повязка неспасительных бретелей...
И дикая пустыня - между ног.
И рваный флаг из выдохов на белой
сплошной, когда движение - в три ря,
в три ряда двух сторон. И чертик сверху.
И снизу, между лыжин - "где ты, брат????"..
И сбоку нервно дергается веко
меж лыжин кисло слипшихся ресниц...
Цейтнот.
Цыплячий бег челночный между
пустот на нечистотах, - в черный рис,
проросший на груди больной надежды.
Цыганский табор чувств.
Безумный гвалт.
Кормленье кровью - в грязном поле чучел.
...а в воздухе пытается урвать
у мира ломтик счастья самый лучший
дуэт влюбленных - двух влюбленных ос,
не жаждущих в неблизкое "высоко":
внизу - слышнее (если сбавить кросс),
как тянется земля соленым соком
к ногам, влюбленным в землю.
И, когда
тебя сбивают - сладко быть земелькой
и чувствовать, как солнца нагота
вдевается в сосуды и петельки,
в повязку из туннелей на глазах,
в шпарынки между дел, смешных и лишних...
... и счастье, как грудная мелюзга,
пытается вскарабкаться на лыжи...
Я завещаю правнукам записки,
Где высказана будет без опаски
Вся правда об Иерониме Босхе.
Художник этот в давние года
Не бедствовал, был весел, благодушен,
Хотя и знал, что может быть повешен
На площади, перед любой из башен,
В знак приближенья Страшного суда.
Однажды Босх привел меня в харчевню.
Едва мерцала толстая свеча в ней.
Горластые гуляли палачи в ней,
Бесстыжим похваляясь ремеслом.
Босх подмигнул мне: "Мы явились, дескать,
Не чаркой стукнуть, не служанку тискать,
А на доске грунтованной на плоскость
Всех расселить в засол или на слом".
Он сел в углу, прищурился и начал:
Носы приплюснул, уши увеличил,
Перекалечил каждого и скрючил,
Их низость обозначил навсегда.
А пир в харчевне был меж тем в разгаре.
Мерзавцы, хохоча и балагуря,
Не знали, что сулит им срам и горе
Сей живописи Страшного суда.
Не догадалась дьяволова паства,
Что честное, веселое искусство
Карает воровство, казнит убийство.
Так это дело было начато.
Мы вышли из харчевни рано утром.
Над городом, озлобленным и хитрым,
Шли только тучи, согнанные ветром,
И загибались медленно в ничто.
Проснулись торгаши, монахи, судьи.
На улице калякали соседи.
А чертенята спереди и сзади
Вели себя меж них как Господа.
Так, нагло раскорячась и не прячась,
На смену людям вылезала нечисть
И возвещала горькую им участь,
Сулила близость Страшного суда.
Художник знал, что Страшный суд напишет,
Пред общим разрушеньем не опешит,
Он чувствовал, что время перепашет
Все кладбища и пепелища все.
Он вглядывался в шабаш беспримерный
На черных рынках пошлости всемирной.
Над Рейном, и над Темзой, и над Марной
Он видел смерть во всей ее красе.
Я замечал в сочельник и на пасху,
Как у картин Иеронима Босха
Толпились люди, подходили близко
И в страхе разбегались кто куда,
Сбегались вновь, искали с ближним сходство,
Кричали: "Прочь! Бесстыдство! Святотатство!"
Во избежанье Страшного суда.
4 января 1957
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
