Оглянись в небеса, где - нора нерождённых снов,
сыновей и павлинов, по горло в глазах любимых...
Где ванильное кружево радуг свободолов
в рыжей метке под ухом (левее) - бедняжка Бимми,
сабле-бально носившийся вихрь - "гав - за "цём", за "лю...",
боливаром носивший тростник для изольд и хлоек, -
на протянутой медной ладошечке журавлю
подаёт, как лекарство от зимних синиц-иголок...
Где сосновая память в гирлянде гавайских лун
так смазлива - как в юности - память о первой пачке
эскимосского тренья нос-нос...
Где тюльпан-колдун
оттеняет смех в счастливую "кукарачу",
примитивней предков - огня в двух пожарах шкур,
звонче пота с плеча водопада - о локоть речки...
Оглянись на птенцом опрокинутый абажур
с экономной лампашки-земли: легче шара, легче
фонарят-китайчат, легче дрожи от рук родных,
легче грусти от "не дождаться уснуть в два вдоха" ...
И верни его свету, который телесно тих,
когда сумеркам дышится тесно и спится плохо.
И верни его ветру - на нитке твоих седин.
И светись, словно лампа под куполом вер, что ты есть
память ночи, где разговор двух застывших спин
согревают разлюбившие их святые.
***
как гора - да с горою,
так спина - со спиною
колыбелят сон солнцу,
подают запашонку -
на душонку сплошную,
на молчунью-рыжунью,
где, как смутные овцы,
ходят мысли-шпионки:
ищут рыбные ниши,
где любимые - чище,
где им дышится - глубже,
где им помнятся клинья
их сестрёнок и братьев,
друг на друге распятых,
обречённых на любже
запускать корни-спины
в тишину, громче неба
между гор,
звонче неба
на дне глаз,
ярче неба
в колыбели вселенной...
***
... как избитый ребёнок - за то, что железна кожа,
как отосланный полем старец - за то, что старец -
это поле,
нездешних романсов журчащей дрожью
в пустоте пишет имя Её безымянный палец.
Так скребёт подоконник торчаний "идёт ли?" манку.
Так, по локоть в добре, ясновидец предвидит: "порознь".
Так речная вода подколенную лижет ямку
золотого песка, на котором лежат, как хворост,
медяки и скелеты мгновений и лиц мгновений...
Так топорщится счастье, не резанное на двое.
Так звезда преклоняет исколотые колени -
и уходит под звёзды опошливших слов конвоем.
Так спиной ощущаешь старость и память боли,
позвонок палача и испанские шрамы пыток...
Так слеза превращается - в глину ли? в тлен ли? - в голем! -
убивающий плакость по мелочи у корыта,
из которого пьём мы людей - и козлеем тихо,
из которого вынырнув чудом - юнеем чудом...
Так побитый ребёнок давится облепихой.
Так вчера с ума сшедший кормит рубашку грудью.
Так вчера потерявший, верует, что обрящет.
Так вчера обошедший камень, не верит в камень...
Записки из мертвого дома,
Где все до смешного знакомо,
Вот только смеяться грешно —
Из дома, где взрослые дети
Едва ли уже не столетье,
Как вены, вскрывают окно.
По-прежнему столпотвореньем
Заверчена с тем же терпеньем
Москва, громоздясь над страной.
В провинции вечером длинным
По-прежнему катится ливнем
Заливистый, полублатной.
Не зря меня стуком колесным —
Манящим, назойливым, косным —
Легко до смешного увлечь.
Милее домашние стены,
Когда под рукой — перемены,
И вчуже — отчетливей речь.
Небось нам и родина снится,
Когда за окном — заграница,
И слезы струятся в тетрадь.
И пусть себе снится, хвороба.
Люби ее, милый, до гроба:
На воле — вольней выбирать...
А мне из-под спуда и гнета
Все снится — лишь рев самолета,
Пространства земное родство.
И это, поверь, лицедейство —
Что будто бы некуда деться,
Сбежать от себя самого.
Да сам то я кто? И на что нам
Концерты для лая со шмоном —
Наследникам воли земной?
До самой моей сердцевины
Сквозных акведуков руины,
И вересковые равнины,
И — родина, Боже Ты Мой...
1983
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
