Конформное отображение Луны в стакан,
(в стакан не Лиотара, а Лакана,
который лучше Пёрлзова ведра)
отображенье мыслей моего дивана
в стальную ложечку. Мой брат
готовит хадж и месяц Рамазан
(не в рамках времени, а в бремени утрат
и в рампе освящения чачвана)
и пьет Луну из моего стакана,
и ложечкой мешает всё подряд,
и режет провод, что выходит в сад,
(где каждый Люмен люмпену был рад,
а нынче люпус эст коан напутствий)
вставляет в окна матовые стекла,
переключает телефонный аппарат
в фигуру украшения стола
(поверхность, принимающую пустость
и пусто возвращающую взгляд)
и гасит зеркало. Столешница промокла
слезами – Рай не радует (не рад),
та полка, на которой плакал Сад,
(Великий Маг (Магистр) отсутствий,
а не Великий Маг (Маркиз) про ад)
оставила опухший корешок,
полистно и побуквенно испитый,
конформно в исковерканное сито
(сосуд, влюбленный в собственный разлад,
где дно с недном заплетены искусно)
отобразивший солнечный поток,
и, утонув в нем чаянно и слитно,
я укрываюсь в сеть, своё пальто
(оно не греет – потому что устно,
а письменно – чуть жарче, словно град).
Олег Поддобрый. У него отец
был тренером по фехтованью. Твердо
он знал все это: выпады, укол.
Он не был пожирателем сердец.
Но, как это бывает в мире спорта,
он из офсайда забивал свой гол.
Офсайд был ночью. Мать была больна,
и младший брат вопил из колыбели.
Олег вооружился топором.
Вошел отец, и началась война.
Но вовремя соседи подоспели
и сына одолели вчетвером.
Я помню его руки и лицо,
потом – рапиру с ручкой деревянной:
мы фехтовали в кухне иногда.
Он раздобыл поддельное кольцо,
плескался в нашей коммунальной ванной...
Мы бросили с ним школу, и тогда
он поступил на курсы поваров,
а я фрезеровал на «Арсенале».
Он пек блины в Таврическом саду.
Мы развлекались переноской дров
и продавали елки на вокзале
под Новый Год.
Потом он, на беду,
в компании с какой-то шантрапой
взял магазин и получил три года.
Он жарил свою пайку на костре.
Освободился. Пережил запой.
Работал на строительстве завода.
Был, кажется, женат на медсестре.
Стал рисовать. И будто бы хотел
учиться на художника. Местами
его пейзажи походили на -
на натюрморт. Потом он залетел
за фокусы с больничными листами.
И вот теперь – настала тишина.
Я много лет его не вижу. Сам
сидел в тюрьме, но там его не встретил.
Теперь я на свободе. Но и тут
нигде его не вижу.
По лесам
он где-то бродит и вдыхает ветер.
Ни кухня, ни тюрьма, ни институт
не приняли его, и он исчез.
Как Дед Мороз, успев переодеться.
Надеюсь, что он жив и невредим.
И вот он возбуждает интерес,
как остальные персонажи детства.
Но больше, чем они, невозвратим.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
