Всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на
том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все
политики, взятые вместе
Моя глупышка поздно умерла…
Овца! – служила притяженья цацкам –
тому, как кто-то, кто – скалым-скала, –
светил в неё фонариком бенгальским
из ласки тигров, хищных – что сам свет,
который белым выдуман на диво…
Он трогал, принц! – оборванцем бесед,
оборвышем руки – глаза-оливы.
Он трогал – взглядом в суповую грязь
на мини-плитке, вымытой слезами,
когда по вечерам окурков князь
огнём стрелял в пижамный цвет фазаний.
Он трогал – гневом – за раздрай кустов
на мехе / шкурке / коже, что берёзкой
почти прошилась за весь свой простой
без чьих-то ласок, по-питоньи скользких
и по-петуньи гладких, и простых
настолько, что желать их – сміх, та й годі…
Моя глупышка сдохла – чтоб грести
веслом из снов – по снятым, как колготы,
прорехам между полем «я стою»
и полем «ты подходишь»
(цветом? мастью?)
…делиться? – на колоду и змею?
Сливаться? – в принце-лисие романсы?
В загривок, в задушилок, в «зарвалась!»
вцеловываться?
… Да греби, дурёха!
Веслом из снов – по прошлому.
Я – пас.
Пастушка –
от Бабая до Сварога –
пасу овец, которых приручать –
легко и просто (всех – легко и просто!)…
…мычат мизинцы.
Мирятся причал
заката одинокого – с коростой
трухлявых роз
(они – без колпака!
Они – умнее, и дичей – корнями)…
Моя глупышка…
Что рука? Рука.
Рука – и всё…
Не – «вместе»…
Что ж вы с нами,
Обломы-Князи, деете?!
В ответ,
как в цвет малины, прыгнуть не решаясь?..
Не приручайся!
… на фазаний цвет
твоих пижам, дрожа, как нервный заяц, –
слеза – и только…
В доме бродит ток…
Лифты рычат, крадутся выше-ближе…
Приручат?
… дым по комнате… дымок…
И в смоге всё мерещится: чуток
тумана, сквозь туманы – поводок
летит в лисят, летит – как молоток
злой нежности…
…лисята ещё дышат…
2
«…самая лучшая Эвридика – дикая Эвридика:
необратимая, нервная и живая.
Как я устала платье сползшее снова тянуть на пики
веры в тебя, веру в себя сшивая
с верою в то, что ночью бывает пот, а бывает – завязь,
с правом на то, что можно в метель смело ходить в капканы…
Боже-Аиде, как я – ручная – небу хотя бы нравлюсь?
Как мне такой – в воды и ураганы?
Как мне такой – слабой и доверяющей
всплеску шагов между хребцов и пальцев?
Мысли мои – дохлые звероящеры.
Рот мой – на поле всхлипов бараном пасся….»
…и она жалуется и уходит на четвереньках, на три-четыре стороны.
И бурьяны всех лун обжигают бок её, нежно-дикий.
И принц, переодетый в волшебника – чёрного зверо-ворона –
клюёт её лоб и тянется за мотыгой…
3
***
Да будет дом твой тих, жестоко-робок!
Да будет свет те мил, как всем нам – ты
уже не будешь…
Вещи из коробок
на ниточках продрогшей темноты, –
как приручал ты, нищий скаред солнца!
Как превращал ты – в шумовой заслон
всех наших шеподуриц!..
… на болотце
стола, где, как рассерженный бизон,
сквозняк рвёт соль – до плоти и до раны, –
являемся ли, в танце чеснока? –
ушедшие доить альдебаранов
и чёрной тихой радугой вздыхать,
и не хотеть ни хлева и ни хлеба
из плоти сильных – как пинок – под зад…
Уходим в табор – в поднебесном кепи.
Враждуем змей.
Как яблоки, висят
картинки лап – протянутые внутрь!
приручки лжи, насоски – на ветвях
прекрасных рощ.
И каждый вечер утро
тебя проводит – через сотни вахт
времён и звёзд…
И ты всё так же лапу
на полмизинца – два больших – назад…
И спруты с неба – словно звёзды – капать,
хватать за ноги…
Этот спрутный сад –
к чему?
К тебе?
Нас – много.
«Ты» – не хватит.
Не сдвинуть шаг.
... в ошейничных глазах
есть мы – как память:
небеса в мулатах –
в кровящих ветках,
в срезанных слезах…
***
… являлись махаоны и марии,
валькирии и тени журавлей…
На тёпло-серых айсбергах в квартире
качал их (словно в люльке) Бармалей
под маской «То ли Совесть, то ли Память»…
И память о беззубых и ручных
комочках лисьих клацала шипами,
кусала губы и давила хнык.
В усатых книгах, няньчивших победы
судьбишки над судьбёнков чередой,
летали чувства – падшие кометы,
и пахло пальцев мёрзлой кислотой
и зверобоем – из зверей и воен,
и лепетом мариек и елен…
В окошке солнце – слон на водопое –
на хоботе качало туч колье.
И на коленях бабочки ночные
ползли к стеклу – прижаться и застыть…
Ручные тени в воздухе горчили.
Был воздух сыт, как крошечный москит –
их перелитой через память кровью,
их немотой,
их преданным клеймом
родства на шее…
… и рукой тигровой
держала ночь за горло тихий дом…
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,
И руки особенно тонки, колени обняв.
Послушай: далеко, далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
Ему грациозная стройность и нега дана,
И шкуру его украшает волшебный узор,
С которым равняться осмелится только луна,
Дробясь и качаясь на влаге широких озер.
Вдали он подобен цветным парусам корабля,
И бег его плавен, как радостный птичий полет.
Я знаю, что много чудесного видит земля,
Когда на закате он прячется в мраморный грот.
Я знаю веселые сказки таинственных стран
Про черную деву, про страсть молодого вождя,
Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.
И как я тебе расскажу про тропический сад,
Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…
Ты плачешь? Послушай… далеко, на озере Чад
Изысканный бродит жираф.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
