…луно-ножницы за бороду щиплют день…
Черноглазое дерево. Розовые ресницы.
На песке драконы играют в детей людей,
и песку щекотно ветру их рук молиться.
Чешуя на солнце – татуировкой в нос
воздуху, и воздух шипит-икает…
Невидимка неба на предзакатный гвоздь
пальтецо дождя прикрепит – над левым краем
черноглазых веток.
Спустит прохладу фей.
Закурлычет хищно – и усмехнётся бронзой…
На спине лягушки – крошечный муравей
подставляет вечеру спину. Спина смеётся.
Розы-розги молний темнеют – как в прятки два
не успевших спрятаться между глазастых кронок…
…задувай свечу, чудовище! Задувай:
я при свете «темно» – драконовенький ребёнок.
Твои руки – песок, и сонность твоя – песок.
Чешуя подушек – татуировкой – в спину…
Черноглазые призраки бродят за волосок
до огня чудовищ…
Розовая косынка –
над опавшей ресницей вишни в окне, за метр
пробужденья миров-пустынь в дымовых коронах…
Нам ещё чуть-чуть… – и в жерла земных карет…
Поиграй со мной в рубиновый сон драконов!
Поиграй со мной в алмазную млечность утр,
и в когтистую мудрость хранителей клада-пряток
двух чудовищ – в туманы…
Плесенный перламутр
льёт из душа, смывая с кожи чешуйки радуг.
Быстро-быстро.
В охапку с ветром.
В лягушкин день,
где щекотно жить – без кожи, где оголиться
даже небо не смеет…
Лишь дерево чует тень
чудесатую – сквозь спиленные ресницы…
Зверинец коммунальный вымер.
Но в семь утра на кухню в бигуди
Выходит тетя Женя и Владимир
Иванович с русалкой на груди.
Почесывая рыжие подмышки,
Вития замороченной жене
Отцеживает свысока излишки
Премудрости газетной. В стороне
Спросонья чистит мелкую картошку
Океанолог Эрик Ажажа -
Он только из Борнео.
Понемножку
Многоголосый гомон этажа
Восходит к поднебесью, чтобы через
Лет двадцать разродиться наконец,
Заполонить мне музыкою череп
И сердце озадачить.
Мой отец,
Железом завалив полкоридора,
Мне чинит двухколесный в том углу,
Где тримушки рассеянного Тёра
Шуршали всю ангину. На полу -
Ключи, колеса, гайки. Это было,
Поэтому мне мило даже мыло
С налипшим волосом...
У нас всего
В избытке: фальши, сплетен, древесины,
Разлуки, канцтоваров. Много хуже
Со счастьем, вроде проще апельсина,
Ан нет его. Есть мненье, что его
Нет вообще, ах, вот оно в чем дело.
Давай живи, смотри не умирай.
Распахнут настежь том прекрасной прозы,
Вовеки не написанной тобой.
Толпою придорожные березы
Бегут и опрокинутой толпой
Стремглав уходят в зеркало вагона.
С утра в ушах стоит галдеж ворон.
С локомотивом мокрая ворона
Тягается, и головной вагон
Теряется в неведомых пределах.
Дожить до оглавления, до белых
Мух осени. В начале букваря
Отец бежит вдоль изгороди сада
Вслед за велосипедом, чтобы чадо
Не сверзилось на гравий пустыря.
Сдается мне, я старюсь. Попугаев
И без меня хватает. Стыдно мне
Мусолить малолетство, пусть Катаев,
Засахаренный в старческой слюне,
Сюсюкает. Дались мне эти черти
С ободранных обоев или слизни
На дачном частоколе, но гудит
Там, за спиной, такая пропасть смерти,
Которая посередине жизни
Уже в глаза внимательно глядит.
1981
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
