Если не так сказала - прощенья просим.
Только прощенья - ни нежности, ни защиты.
Ольга Родионова
«Отведи!» и «Согрей»! – с языка истуканные слоги, –
не молитвы, не просьбы – замшелые мантры ветрам…
Заблудившийся в ветре щенок сарафановый ноги
то оближет, то вычешет из сумадурящих трав…
Это – поле чудес.
Это – травы надежды горчалой.
Это – дикие кудри скелетов, хранивших тепло –
и убитых пожаром…
Тут ходит, как леший, печальник,
и ребёнковый страх нелогичный висит НЛО-м
в малахитовых лапах прохлады –
тоскливой, как совесть,
беззащитность и гордость (о, стражи! О, звери!)…
…здесь мы
фиолетово смотрим в себя, заверёвившись в поросль
одиночества, в стоны полёвок и в синие мхи…
Неотложная ночь пролетает на Сивке-корыте –
по янтарному полю, в ревущих глазах земляник,
чистотела, крапивы… – к тому, кто не просит защиты,
а прощения просит у сдобных детей земляных,
у беременной птицы (а в яйцах – живут парашюты-
убиваки мечты приземлением в море песка),
у зализанной взглядами лампочки в кофточке жуткой
из кримплена мошки и жуков,
у седого носка
с наколдованной нитками лилией прямо на пятке,
что боялась щекотки, но зря не боялась клещей
пустоты и покоя…
На поле танцуют палатки-
одиночки – в колодках,
в сапожках из просто-ночей,
и крапив,
и забудок,
и мачех,
и мальчиков сонных,
и телег,
и обид,
и не узнанных в дереве снов…
А вокруг – как кошмары – стоят и висят гарнизоны
разодетых в невидимы гирьки решальных весов, –
и качают, качают жеребчиков-жребиев малых:
«продолжение», «таинство», «нежность», «укор», «черствизна»…
Неотложная ночь ухмыляется ртом пятипалым
и мешает в дорожке молочной иглой голоса,
словно яд и лекарство – из спутанных ампул…
Кащеем
на яйце новых суток пергаментный воздух застыл…
И я тоже – Кащей.
И сижу, охраняя прощенье.
Попросить – нет ни смысла, ни сил.
Анциферова. Жанна. Сложена
была на диво. В рубенсовском вкусе.
В фамилии и имени всегда
скрывалась офицерская жена.
Курсант-подводник оказался в курсе
голландской школы живописи. Да
простит мне Бог, но все-таки как вещ
бывает голос пионерской речи!
А так мы выражали свой восторг:
«Берешь все это в руки, маешь вещь!»
и «Эти ноги на мои бы плечи!»
...Теперь вокруг нее – Владивосток,
сырые сопки, бухты, облака.
Медведица, глядящаяся в спальню,
и пихта, заменяющая ель.
Одна шестая вправду велика.
Ложась в постель, как циркуль в готовальню,
она глядит на флотскую шинель,
и пуговицы, блещущие в ряд,
напоминают фонари квартала
и детство и, мгновение спустя,
огромный, черный, мокрый Ленинград,
откуда прямо с выпускного бала
перешагнула на корабль шутя.
Счастливица? Да. Кройка и шитье.
Работа в клубе. Рейды по горящим
осенним сопкам. Стирка дотемна.
Да и воспоминанья у нее
сливаются все больше с настоящим:
из двадцати восьми своих она
двенадцать лет живет уже вдали
от всех объектов памяти, при муже.
Подлодка выплывает из пучин.
Поселок спит. И на краю земли
дверь хлопает. И делается уже
от следствий расстояние причин.
Бомбардировщик стонет в облаках.
Хорал лягушек рвется из канавы.
Позванивает горка хрусталя
во время каждой стойки на руках.
И музыка струится с Окинавы,
журнала мод страницы шевеля.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
