Вам снилось когда-то хожденье по камушкам – в ад?
Ходящие в сны снов не видят. Но помнят про сниться:
то чьих-то чужих очертаний намёки кровят,
то падают птицами – в форточки – их небылицы
(о прошлом?)
…холодная мята глядит в высоко.
Потёмки глаза анимэшные пялят на стужу…
Идущим в безумие нужен расстрел с языком,
а пропуск под кожу блокадную вряд ли им нужен.
Смотри! – как под кожей глазурен телок кровяной,
как доен ягнёнок, блуждающий в воле, как в боге!
Смотри! – как слеза незаметно махровой травой
по кромке слезы зарастает – на всхлипах пологих…
Смотри! – как горит заточённая в выстреле лань,
как корчатся чёрные карлики – корни лекарства
в зудящей нездешности…
…видимость – ниже стекла.
И каркают гарпии – четыреглавые астры…
Блаженство! – пока придыхают животно вещам,
пока спят блаженщины в тёплой обнимке с ночными
могилами братства,
пока еле слышно по швам
стареют тюремщики душ в вороватой пучине
душиц,
и пока тишеноют дома до утра,
пока эгоистят пружины кроватных прокрустиц, –
какое блаженство! – раздеть свой ребёнковый страх
и вслушаться в то, как из нычек небесных в три хруста
стреляют:
в тебя,
и вот в эту,
в того,
и тэ дэ…
И кожу – чулком снять.
И выпустить
боль
и ягнёнка,
телочков,
травинки,
и снишек:
о небе,
дожде,
о том, что уже остаётся по вдоху недолго
спускаться в бездумие…
…………………..………………
………. Кто здесь?
Мерещится взгляд?
Ходящие в сны возвращаются в солнце –
нагими,
живыми,
прозрачными,
пенными
дозами сна,
носившими некогда чётки. И кожу. И имя.
Ходящие в сны не уходят.
Смеются над сном.
Стреляют по снам.
До и после…
… ты – тоже…?
ромашку
сжимаешь, гадая:
«не верю…
мне кажется….?
зов?...
я знаю…
не может быть…
страшно…
не страшно…
пол-страшно…»
Олег Поддобрый. У него отец
был тренером по фехтованью. Твердо
он знал все это: выпады, укол.
Он не был пожирателем сердец.
Но, как это бывает в мире спорта,
он из офсайда забивал свой гол.
Офсайд был ночью. Мать была больна,
и младший брат вопил из колыбели.
Олег вооружился топором.
Вошел отец, и началась война.
Но вовремя соседи подоспели
и сына одолели вчетвером.
Я помню его руки и лицо,
потом – рапиру с ручкой деревянной:
мы фехтовали в кухне иногда.
Он раздобыл поддельное кольцо,
плескался в нашей коммунальной ванной...
Мы бросили с ним школу, и тогда
он поступил на курсы поваров,
а я фрезеровал на «Арсенале».
Он пек блины в Таврическом саду.
Мы развлекались переноской дров
и продавали елки на вокзале
под Новый Год.
Потом он, на беду,
в компании с какой-то шантрапой
взял магазин и получил три года.
Он жарил свою пайку на костре.
Освободился. Пережил запой.
Работал на строительстве завода.
Был, кажется, женат на медсестре.
Стал рисовать. И будто бы хотел
учиться на художника. Местами
его пейзажи походили на -
на натюрморт. Потом он залетел
за фокусы с больничными листами.
И вот теперь – настала тишина.
Я много лет его не вижу. Сам
сидел в тюрьме, но там его не встретил.
Теперь я на свободе. Но и тут
нигде его не вижу.
По лесам
он где-то бродит и вдыхает ветер.
Ни кухня, ни тюрьма, ни институт
не приняли его, и он исчез.
Как Дед Мороз, успев переодеться.
Надеюсь, что он жив и невредим.
И вот он возбуждает интерес,
как остальные персонажи детства.
Но больше, чем они, невозвратим.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
