Болит горох - так морщится, не плача,
ребёнок-враль, уткнувший в стенку тень
своих обид.
Шарманщик-жук выводит
мелодию миганья света. И
из этих мигов по стене выходят
День Первый,
День Второй
и просто День,
в Который Ночь Родили....
Как свободен
ты видеть, враль!
Ну что там видишь?
- Явь:
вот - дерево в бинтах смиренных трав.
Вот - дерево с хребтом-распятьем белок.
Вот - ритуал лечения - и мелом
закрашены блужданья по воде
во мхах кровавых.
Вот тебе и мхи.
Вот - хна, как Шемаханская колдунья,
опутывает патлами небес
засмотренные в дырочку листы
деревьев.
Вот - лисицы белой пух
клокочет в глотке лунного затменья,
и ласточка, как маленький дракон,
вдыхает пух - и выдыхает страх...
Вот - корни страха цепкие в земле...
Вот - дровосек с квадратною секирой,
как смерть - с косой.
Вот - языкатый смерч.
Вот - сойка в синей ленточке.
Вот - ветвь
звезды над этим всем...
Как больно сед
свет лампочки над табуретом мира,
где ты стоишь, наказанный малыш,
в углу углов, и сотворяешь мир....
Колдун?
Ведун?
Демёныш?
Чародеиш?
На - отговор!
Вот - лампочка...
Зеркал
охота.
Тёплый хлеб.
Водицы пайка.
И пайка забытья
о всех-всех-всех
деревьях мира...
Позже в пятках дверь
качнёт сквозняк, как сердце....
И тебя
признают, отразив в коре, деревья:
как стёклышки -
улыбку муравья,
как плеск воды -
протяжный оклик рыбы,
как след в траве -
слезинку мотылька...
Но ты сейчас стоишь, как истукан,
за гранью,
и киваешь тонким стеблем
в углу углов...
Бинты смиренных трав
шуршат в запястьях.
Пёрышко клокочет-
ворчит в гортани.
Так и стой!
Замри! -
фигурой жизни.
Деревом на камне.
Творящим жизнь из тени на стене.
Вот так и стой -
наказанным всё помнить,
творить и плакать на горохе правд...
Мой бедный враль!
На - отговор!
...как больно
сгибаться миру
в тёплых пауках
угла чулана,
большего, чем кухня,
чем дом на склоне,
чем страна всех стран!
...а враль - не плачет.
Замер.
И распятье
легенды мира
жмёт к седым глазам...
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
По длинному фронту
купе
и кают
чиновник
учтивый
движется.
Сдают паспорта,
и я
сдаю
мою
пурпурную книжицу.
К одним паспортам —
улыбка у рта.
К другим —
отношение плевое.
С почтеньем
берут, например,
паспорта
с двухспальным
английским левою.
Глазами
доброго дядю выев,
не переставая
кланяться,
берут,
как будто берут чаевые,
паспорт
американца.
На польский —
глядят,
как в афишу коза.
На польский —
выпяливают глаза
в тугой
полицейской слоновости —
откуда, мол,
и что это за
географические новости?
И не повернув
головы кочан
и чувств
никаких
не изведав,
берут,
не моргнув,
паспорта датчан
и разных
прочих
шведов.
И вдруг,
как будто
ожогом,
рот
скривило
господину.
Это
господин чиновник
берет
мою
краснокожую паспортину.
Берет -
как бомбу,
берет —
как ежа,
как бритву
обоюдоострую,
берет,
как гремучую
в 20 жал
змею
двухметроворостую.
Моргнул
многозначаще
глаз носильщика,
хоть вещи
снесет задаром вам.
Жандарм
вопросительно
смотрит на сыщика,
сыщик
на жандарма.
С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
Я
достаю
из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я -
гражданин
Советского Союза.
1929
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
