Болит горох - так морщится, не плача,
ребёнок-враль, уткнувший в стенку тень
своих обид.
Шарманщик-жук выводит
мелодию миганья света. И
из этих мигов по стене выходят
День Первый,
День Второй
и просто День,
в Который Ночь Родили....
Как свободен
ты видеть, враль!
Ну что там видишь?
- Явь:
вот - дерево в бинтах смиренных трав.
Вот - дерево с хребтом-распятьем белок.
Вот - ритуал лечения - и мелом
закрашены блужданья по воде
во мхах кровавых.
Вот тебе и мхи.
Вот - хна, как Шемаханская колдунья,
опутывает патлами небес
засмотренные в дырочку листы
деревьев.
Вот - лисицы белой пух
клокочет в глотке лунного затменья,
и ласточка, как маленький дракон,
вдыхает пух - и выдыхает страх...
Вот - корни страха цепкие в земле...
Вот - дровосек с квадратною секирой,
как смерть - с косой.
Вот - языкатый смерч.
Вот - сойка в синей ленточке.
Вот - ветвь
звезды над этим всем...
Как больно сед
свет лампочки над табуретом мира,
где ты стоишь, наказанный малыш,
в углу углов, и сотворяешь мир....
Колдун?
Ведун?
Демёныш?
Чародеиш?
На - отговор!
Вот - лампочка...
Зеркал
охота.
Тёплый хлеб.
Водицы пайка.
И пайка забытья
о всех-всех-всех
деревьях мира...
Позже в пятках дверь
качнёт сквозняк, как сердце....
И тебя
признают, отразив в коре, деревья:
как стёклышки -
улыбку муравья,
как плеск воды -
протяжный оклик рыбы,
как след в траве -
слезинку мотылька...
Но ты сейчас стоишь, как истукан,
за гранью,
и киваешь тонким стеблем
в углу углов...
Бинты смиренных трав
шуршат в запястьях.
Пёрышко клокочет-
ворчит в гортани.
Так и стой!
Замри! -
фигурой жизни.
Деревом на камне.
Творящим жизнь из тени на стене.
Вот так и стой -
наказанным всё помнить,
творить и плакать на горохе правд...
Мой бедный враль!
На - отговор!
...как больно
сгибаться миру
в тёплых пауках
угла чулана,
большего, чем кухня,
чем дом на склоне,
чем страна всех стран!
...а враль - не плачет.
Замер.
И распятье
легенды мира
жмёт к седым глазам...
Здесь жил Швейгольц, зарезавший свою
любовницу – из чистой показухи.
Он произнес: «Теперь она в Раю».
Тогда о нем курсировали слухи,
что сам он находился на краю
безумия. Вранье! Я восстаю.
Он был позер и даже для старухи -
мамаши – я был вхож в его семью -
не делал исключения.
Она
скитается теперь по адвокатам,
в худом пальто, в платке из полотна.
А те за дверью проклинают матом
ее акцент и что она бедна.
Несчастная, она его одна
на свете не считает виноватым.
Она бредет к троллейбусу. Со дна
сознания всплывает мальчик, ласки
стыдившийся, любивший молоко,
болевший, перечитывавший сказки...
И все, помимо этого, мелко!
Сойти б сейчас... Но ехать далеко.
Троллейбус полн. Смеющиеся маски.
Грузин кричит над ухом «Сулико».
И только смерть одна ее спасет
от горя, нищеты и остального.
Настанет май, май тыща девятьсот
сего от Р. Х., шестьдесят седьмого.
Фигура в белом «рак» произнесет.
Она ее за ангела, с высот
сошедшего, сочтет или земного.
И отлетит от пересохших сот
пчела, ее столь жалившая.
Дни
пойдут, как бы не ведая о раке.
Взирая на больничные огни,
мы как-то и не думаем о мраке.
Естественная смерть ее сродни
окажется насильственной: они -
дни – движутся. И сын ее в бараке
считает их, Господь его храни.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
