Так назойливо день в клетку тела стучится башкой…
Выпадают перьинки из серо-окрашенной клетки…
Что-то каркает кот, прикрываясь извечным мешком
«не известно, что будет…»
А будут измяты салфетки,
как привычки и юбки,
как смех и покой тет-а-тет
со своим одиночеством,
с мёртвыми птицами в лоне…
Се – наследственность глаза: смотреть, как запыленный свет
кувыркается с ветром, как с жалостью – раненый клоун.
Так и видишь – траву в черепах заводных лошадей.
Так и видишь – шиповник – из ранок садовых улиток…
Так пустыня гомункулом страшным глядит из дождей.
Так в пескарные банки крошатся Андреевы плитки…
Так из дерева крови наивно растёт карандаш.
Так из кости слоновьей искусственно щурится хобот…
Запах, юг и восторг – канарейкино тельце в трельяж
заплетается писком, летящим на северо-шёпот.
А там песни такие! –
С оленево-мягкой губой,
с заполярной слезой божества – из мигающих радуг…
И таинственный снег, длинномордый песец голубой,
переносит за шкирку в тепло золотых леопардих,
прилетевших из космоса…
И ледовитый щенок –
брат овчарки небесных широт над умеренной Русью –
поводок облаков, примерзающих к холоду щёк,
незаметно волочит по санным полосочкам грусти…
Канарейка на северо-шёпот взлетает, как пыль –
От касания пальцев к поверхности томиков сказок…
И овчарится солнце в окно, как ребёнок-дебил,
для которого день по-любому и светел, и ласков.
2
Ночь тиха, как утопленник-птица – в ведре зерна.
Голова негритёнка – луна в облаках – с насеста
вытесняет щеночка-солнце. Блестят в корнях
плотоядных растений белки его тёмным блеском.
Словно лешие, псы вое-водят по круглым снам
созревающих луж, и хвосты их дрожат, как ветви
пенсионных дубов. Электрическая лиса
вдалеке выдирает из гнёзд петушиных деток.
Ночь легка, как повешенный зяблик: кормушный гвоздь
выжимает чернильную кровь из остатка писка.
Одинокий цветочник на улице, словно кость,
держит шесть хризантем. Старики догрызают вискас
новостей из бес-полья – в клетушках под марлей люстр.
Как стрекозы в салатницах, бьются разлуки чьи-то…
Югошёпотный ветер вздымает обломки блуз –
и ловец с придыханьем целует верхушку жита.
Ночь слепа, как вознёсшийся к грусти – святой: рука
любопытная щупает боли неспящих, сонных,
колыбельных, кобельных, кисельные берега
и бока мёртвых птиц, целующих землю в лоно.
В теле клетки, ощупанной святостью, боль дрожит.
В душе бьётся вода, как взъерошенный колокольчик….
И домов для любви прохладные этажи
засыпают, вцепившись под юбку невинной ночи…
Витюра раскурил окурок хмуро.
Завернута в бумагу арматура.
Сегодня ночью (выплюнул окурок)
мы месим чурок.
Алена смотрит на меня влюбленно.
Как в кинофильме, мы стоим у клена.
Головушка к головушке склонена:
Борис — Алена.
Но мне пора, зовет меня Витюра.
Завернута в бумагу арматура.
Мы исчезаем, легкие как тени,
в цветах сирени.
...................................
Будь, прошлое, отныне поправимо!
Да станет Виктор русским генералом,
да не тусуется у магазина
запойным малым.
А ты, Алена, жди милого друга,
он не закончит университета,
ему ты будешь верная супруга.
Поклон за это
тебе земной. Гуляя по Парижу,
я, как глаза закрою, сразу вижу
все наши приусадебные прозы
сквозь смех сквозь слезы.
А прошлое, оно непоправимо.
Вы все остались, я проехал мимо —
с цигаркой, в бричке, еле уловимо
плыл запах дыма.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
