... глаза закрывает, как самоубийца слепой,
зародыш любви и таращится слепо на голос,
распластанный шкурой медвежьей у ног голубой
мечты, переполненной нежностью, будто бы поезд -
людьми переполнен, -
мечты о "казаться вдвоем -
четверкою глаз, запряженных в слепуцюю тыкву"...
Вот голос становится выпуклым - сливовый гром...
Вот голос становится липким - как сок облепихи...
Вот голос обтянут, как талия - платьем...
Вот - наг...
Вот голос - сиренно-сиренев и пахнет медузой...
Вот голос - шар света, в котором, как раненый мак,
лежит балерина на ворохе стоптанных музык...
На цыпочках,
петлю на шее, как крест, теребя,
глаза закрывая все шире, и шире, и шире,
идет в невесомость зародыш бомжа и раба,
уходит в безумие цвета дождя и инжира -
нежнейшего, розово-спелого, с синей губой,
душевного цвета безумие - высшего сана!
... но лекарь небесный смирительный плат голубой
к лицу дурака прижимает - другими глазами! -
раскрытыми, словно бутоны всезнаек-ветров...
И - проще дышать...
И - виднее, что нежность - небрита...
И тащат в мешочке волшебные псы докторов
в сохранности голову всадника-с-кухни-майн-рида...
И - вянет зародыш...
И голос, как лошадь, - в аид...
И зря протекает инжир, словно девка, на пальцы...
И зло-прокаженно на свадьбе собачьей звенит
закрытая нежность в стеклянном зрачочке шампанском...
Так гранит покрывается наледью,
и стоят на земле холода, -
этот город, покрывшийся памятью,
я покинуть хочу навсегда.
Будет теплое пиво вокзальное,
будет облако над головой,
будет музыка очень печальная -
я навеки прощаюсь с тобой.
Больше неба, тепла, человечности.
Больше черного горя, поэт.
Ни к чему разговоры о вечности,
а точнее, о том, чего нет.
Это было над Камой крылатою,
сине-черною, именно там,
где беззубую песню бесплатную
пушкинистам кричал Мандельштам.
Уркаган, разбушлатившись, в тамбуре
выбивает окно кулаком
(как Григорьев, гуляющий в таборе)
и на стеклах стоит босиком.
Долго по полу кровь разливается.
Долго капает кровь с кулака.
А в отверстие небо врывается,
и лежат на башке облака.
Я родился - доселе не верится -
в лабиринте фабричных дворов
в той стране голубиной, что делится
тыщу лет на ментов и воров.
Потому уменьшительных суффиксов
не люблю, и когда постучат
и попросят с улыбкою уксуса,
я исполню желанье ребят.
Отвращенье домашние кофточки,
полки книжные, фото отца
вызывают у тех, кто, на корточки
сев, умеет сидеть до конца.
Свалка памяти: разное, разное.
Как сказал тот, кто умер уже,
безобразное - это прекрасное,
что не может вместиться в душе.
Слишком много всего не вмещается.
На вокзале стоят поезда -
ну, пора. Мальчик с мамой прощается.
Знать, забрили болезного. "Да
ты пиши хоть, сынуль, мы волнуемся".
На прощанье страшнее рассвет,
чем закат. Ну, давай поцелуемся!
Больше черного горя, поэт.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
