…и день, казалось, первым был из тех,
что прожили мы, всматриваясь в ветер,
крапиву пузом прижимая, в мех
набухших мхов впечатав, словно кеды,
пробелы знаний об уменьи быть
свидетелем себя, земли и манны,
с небес безвестно канувшей во лбы
подснежников, не вырасших в тюльпаны…
Из тонких-тонких рукавов дождя
отрезанные головы смородин
катились в травы, где лежал кинжал –
скелет пожара – в сумрачной свободе
корней, которых выслали из почв –
гулять по звёздам, выпавшим с залысин
небесных слив, в которых птица-ночь
клюёт молитв просроченные письма –
мелиссу, мяту, ложь, двукожный крик –
с земли, в которой ягодные дети
с сердцами цвета выжженной коры
гремят, играя в глазки, мелкой медью…
Лежал скелет пожара – в травах. Из
шершавых брючин солнца в землю слепни
катились. Свет махал хвостом, как лис.
И день, казалось, был почти последним
из могикан – смотрителей могил,
попеременно тьмой и светом врытых
в беспамятство свидетелей, что пыль
размачивали в пра-рыданьи рынды
из-под земли, в которую, поверь,
мы заживо одеты, и за это
нам всё простят, когда качнётся дверь
к небесным сливам, окаймлённым ветром…
*
…. мы видели, видели, видели, видели, виде… –
огромное эхо земли в полотняной рубашке,
растрёпанный скальп, что с глазами был снят, как ребёнка
державшее возле груди и кормившее этот
кровавящий свёрток терпением, терпким и нежным…
Мы видели, видели, видели губы, сосочек
терзавшие, словно тайфуны, цунами и чумы –
ткань мира (по скользкой спине черепашицы мудрой
натянута ткань: так печаль терпеливого бога
на стену избушки яги-колдуницы надета)…
Мы видели, слышали, вспомнили, вспыхнули, пали
в зарубки на теле земли, что из эха, как птенчик –
из чудо-яйца, выбиралась, но люди у кладки
стояли и косами-злобами птицу обратно
в скорлупку толкали –
и месиво жёлтого с чёрным
сырою яичницей, лавой, войной заливало
дома и глаза,
и терпенье,
и память,
и веру –
в деревья,
в крапиву,
в зверистую нежность,
в любовь….
Мы – изгнаны.
Высланы.
Влеплены в стену молчаний –
в кричащую стену –
устами,
глазами,
сердцами.
Свидетели мира,
свидетели памяти,
веды
того, что –
под кожей,
под словом,
под взмахом руки, –
стоим! – часовыми – своих слишком узнанных таен.
Стоим! – не встречаясь глазами – за годы и вёрсты.
Сгущаются сумерки – и языки затихают.
Смыкаются ветры, зрачки выедая, как псы…
Гремучая Навь истекает из голубя света.
Кормящая Правь задыхается в голубе мрака.
Мы видим!
Но – кто нам поверит, что видим?
Лишь эхо
земли, что сомкнётся над нами, ушедшими спать…
*
… он видел все шрамы земли, и он слышал хохот
шаманящих трав, натянувших на пузо солнца
шершавую кожу.
Он пробовал шрамы трогать,
как маленький мальчик – тёмный оскал колодца
с утопленной мамой.
Он видел восстанья предков,
падение огненных змей и червей прилавки
на рынке, покрытом без-крестием,
сов на ветках,
могилы дождя – прозрачные бородавки –
на инистой коже подземных вулканов…
Стоя
в лесу, где деревья – ниже, чем пласт асфальта,
он явственно видел:
в шрамы землицы доит
двуногих коров златовымих седой пузатый
полночник…
И струи отравы въедались в шрамы.
И лес восставал из щебёнки, и выли дупла
дубов, и журавль истекал под семью ножами
снарядовых радуг – голосом тех, кто любит…
И скальпы ежей на животах ромашек
висели, как фарш – на концлагерной колкой нитке,
с которой отродки трусливой и липкой фальши
спускались к богам по тропке слезы улитки,
познавшей, что горы – вглубь, словно – горе…
Скальпель
непрошенных сумерек зрение трогал, будто
неученый жнец – колосок.
И свидетель залпом
пил алую кровь на закатном дрожащем блюде,
пил головы светлых кротов, выходящих в мыши,
пил взгляды мурав замороченных тем, что кто-то,
который пока ещё мокро и тёмно дышит,
пока на поверхности преет под лунным потом,
глядит, словно в зеркало, в шрамы земли и ищет
зародыши боли вселенской, – совсем как зрячий…
… а бог убирает видевших, словно лишних …
… и шрамы земли под травами кровью плачут…
На прощанье - ни звука.
Граммофон за стеной.
В этом мире разлука -
лишь прообраз иной.
Ибо врозь, а не подле
мало веки смежать
вплоть до смерти. И после
нам не вместе лежать.
II
Кто бы ни был виновен,
но, идя на правЈж,
воздаяния вровень
с невиновными ждешь.
Тем верней расстаемся,
что имеем в виду,
что в Раю не сойдемся,
не столкнемся в Аду.
III
Как подзол раздирает
бороздою соха,
правота разделяет
беспощадней греха.
Не вина, но оплошность
разбивает стекло.
Что скорбеть, расколовшись,
что вино утекло?
IV
Чем тесней единенье,
тем кромешней разрыв.
Не спасет затемненья
ни рапид, ни наплыв.
В нашей твердости толка
больше нету. В чести -
одаренность осколка
жизнь сосуда вести.
V
Наполняйся же хмелем,
осушайся до дна.
Только емкость поделим,
но не крепость вина.
Да и я не загублен,
даже ежели впредь,
кроме сходства зазубрин,
общих черт не узреть.
VI
Нет деленья на чуждых.
Есть граница стыда
в виде разницы в чувствах
при словце "никогда".
Так скорбим, но хороним,
переходим к делам,
чтобы смерть, как синоним,
разделить пополам.
VII
...
VIII
Невозможность свиданья
превращает страну
в вариант мирозданья,
хоть она в ширину,
завидущая к славе,
не уступит любой
залетейской державе;
превзойдет голытьбой.
IX
...
X
Что ж без пользы неволишь
уничтожить следы?
Эти строки всего лишь
подголосок беды.
Обрастание сплетней
подтверждает к тому ж:
расставанье заметней,
чем слияние душ.
XI
И, чтоб гончим не выдал
- ни моим, ни твоим -
адрес мой храпоидол
или твой - херувим,
на прощанье - ни звука;
только хор Аонид.
Так посмертная мука
и при жизни саднит.
1968
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
