...это кровь на губах? Прилипает, как тело - к душе -
от укусов любовников за васильковые слитки
под глазами кувшинок на Озере Тёмных Ножей -
на лице, что входящему всяк - и багор, и калитка.
От укусов изменников, изгнанных, избранных за
под-изнаночность зубиков, ласых до слёз на закате,
под глазами трепещет святая моя стрекоза,
говорящая крыльями на языке языкатых
одиночных каморок, умевших, как варежка, - вширь! -
и норошек, и мошек, и мишек в медке и подливе
принимать, как лекарство - и вешать на бирочный штырь
в ледовитой заплечной котомке, где всяк молчаливый
разговорчивым станет...
Не кровь это, детка, не кровь!
А озёрная радуга в тёмно-багровых балетках,
у индусского озера, где - вереница богов,
и ушастая рыба-змея обнимает монетку,
и котята царапают этот нехитрый пейзаж,
и в прозрачности храма цветы преподносят трёхликой,
и скрывает туман (как сообщник, но всё-таки - страж),
что в котомке твоей точно так же сидят забулдыги,
как святые - в озёрно-прозрачной шкатулке,
как медь -
под изгибами рыбы
( а ты преподносишь им корки... -
как кровинки - с губы, научившейся жить и неметь,
приземляясь на новые гвозди и новые горки)...
...горько-горько, как трещинки в рыбе доверья к воде,
кровно-кровно, как бинт облаков - в синяки водоёмов,
я копилкой божков прижимаюсь тихонько к тебе
и кусаю за мыльную холку иллюзию дома -
в приозёрном краю, где стрекозы отчаянно врут,
где в корзинках цветы прикрывают колючки познаний,
где багровые радуги входят по самую грудь
в след укуса на сердце - и машут цветастыми снами...
И, завесив лицо васильково-туманным платком,
по кровящему льду бубенцами напрасных иллюзий
я ступаю, забыв, что на грабли ступать нелегко,
и что можно заплакать, пытаясь тебе улыбнуться.
Шебуршится котомка, елозит в заплечную явь.
Выпадают ножи осторожности в стёклышки бегства...
Это кровь на губах. Как свобода, торопится вплавь...
На твоих ведь губах хватит места?
За городом вырос пустынный квартал
На почве болотной и зыбкой.
Там жили поэты,- и каждый встречал
Другого надменной улыбкой.
Напрасно и день светозарный вставал
Над этим печальным болотом;
Его обитатель свой день посвящал
Вину и усердным работам.
Когда напивались, то в дружбе клялись,
Болтали цинично и прямо.
Под утро их рвало. Потом, запершись,
Работали тупо и рьяно.
Потом вылезали из будок, как псы,
Смотрели, как море горело.
И золотом каждой прохожей косы
Пленялись со знанием дела.
Разнежась, мечтали о веке златом,
Ругали издателей дружно.
И плакали горько над малым цветком,
Над маленькой тучкой жемчужной...
Так жили поэты. Читатель и друг!
Ты думаешь, может быть,- хуже
Твоих ежедневных бессильных потуг,
Твоей обывательской лужи?
Нет, милый читатель, мой критик слепой!
По крайности, есть у поэта
И косы, и тучки, и век золотой,
Тебе ж недоступно все это!..
Ты будешь доволен собой и женой,
Своей конституцией куцой,
А вот у поэта - всемирный запой,
И мало ему конституций!
Пускай я умру под забором, как пес,
Пусть жизнь меня в землю втоптала,-
Я верю: то бог меня снегом занес,
То вьюга меня целовала!
24 июля 1908
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
