Ждал твоего звонка я каждой клеткой,
мой каждый нерв стремился стать антенной,
на каждый малый шорох бранным словом
беззвучный гнев свой изливал наружу
Цивилизационною ошибкой
считал я эту чёрную пластинку
с микроскопическими тропками из меди,
керамики, стекла, мудрёных сплавов,
и много с чем ещё, набитым в вафлю,
которая зовётся телефоном
И проклинал я Александра Белла,
Ампера, Вольту, Максвелла и Теслу,
ну и, конечно, хитрого Маркони
(уж не считая Герца и Попова)
А также попадался под раздачу
преподаватель мой, из политеха,
антенно-фидерных устройств и волноводов,
за то, что сам я шибко много знаю,
чтобы сидеть на заднем месте ровно,
спокойно дёргать сорняки на грядках
и ждать каких-нибудь рекордных корнеплодов,
а не звонка из этой мерзкой плитки
Когда же ты, расправившись с делами,
сказала мне из трубки тихо ”здравствуй”,
вознёс молитву я всем тем кристаллам
и позитивно-негативным маршам,
через которые прошёл твой нежный голос
И все учёные мужи восстановились
тот час в величии своём передо мною
и иже с ними мой преподаватель
антенно-фидерных устройств и волноводов,
который, видимо, сейчас и правда с ними,
себя увековечившими в плитке,
сказавшей вдруг таким знакомым тембром
о том, что тот чудак Никола Тесла
считал, что совмещать любовь с наукой –
Грешно.
Табу.
Харам.
И иже с ними
Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре.
Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем - муха.
И тяжелый шиньон очень к лицу Варваре
Андреевне, в профиль - особенно. Крахмальная блузка глухо
застегнута у подбородка. В кресле, с погасшей трубкой,
Вяльцев шуршит газетой с речью Недоброво.
У Варвары Андреевны под шелестящей юбкой
ни-че-го.
Рояль чернеет в гостиной, прислушиваясь к овации
жестких листьев боярышника. Взятые наугад
аккорды студента Максимова будят в саду цикад,
и утки в прозрачном небе, в предчувствии авиации,
плывут в направленьи Германии. Лампа не зажжена,
и Дуня тайком в кабинете читает письмо от Никки.
Дурнушка, но как сложена! и так не похожа на
книги.
Поэтому Эрлих морщится, когда Карташев зовет
сразиться в картишки с ним, доктором и Пригожиным.
Легче прихлопнуть муху, чем отмахнуться от
мыслей о голой племяннице, спасающейся на кожаном
диване от комаров и от жары вообще.
Пригожин сдает, как ест, всем животом на столике.
Спросить, что ли, доктора о небольшом прыще?
Но стоит ли?
Душные летние сумерки, близорукое время дня,
пора, когда всякое целое теряет одну десятую.
"Вас в коломянковой паре можно принять за статую
в дальнем конце аллеи, Петр Ильич". "Меня?" -
смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне.
Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,
и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью
Федоровну во сне.
Но любит ли Вяльцева доктора? Деревья со всех сторон
липнут к распахнутым окнам усадьбы, как девки к парню.
У них и следует спрашивать, у ихних ворон и крон,
у вяза, проникшего в частности к Варваре Андреевне в спальню;
он единственный видит хозяйку в одних чулках.
Снаружи Дуня зовет купаться в вечернем озере.
Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, когда в руках
все козыри.
И хор цикад нарастает по мере того, как число
звезд в саду увеличивается, и кажется ихним голосом.
Что - если в самом деле? "Куда меня занесло?" -
думает Эрлих, возясь в дощатом сортире с поясом.
До станции - тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
1993
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
