Раньше он был Иван-Дурачок, нынче - Иван-Самурай,
бороду сбрил, наточил клинок, сам чёрт самураю не враг,
мехом серебряным тропка легла под копыта его коня.
Жизнь налегке, отвага и честь - вся самурая броня.
Эха дыхание, веточки хруст или собачий лай -
азбуку звуков узнал наизусть грамотный самурай.
Будто от дыма заморских костров сузились Вани глаза,
стал ядовитым и злым клинок, словно змея гюрза.
Грусть, ипохондрию и тоску спрятал в нагрудный карман,
мог бы достать их за долю секунд - цену им знал Иван.
Чудо чудесное - каменный сад лёг на его пути:
дюжина видимых, а один - невидим, как ни гляди,
тропка от каждого камня ведёт "к славе", "на секс", "в тишину"...
Думал Иван пять минут напролёт и выбрал тропу "на войну".
Случай - пустяк, если судьбой скручен в тугое кольцо.
Знать, самураю никак не попасть на золотое крыльцо
дома, где сакура утром нежна, где не остынет очаг,
если он взялся войну пронести на самурайских плечах.
Что приключилось с Иваном потом, это неведомо мне.
Может, он стал королевским шутом, может, пропал на войне,
может, судьба обещала покой, и к золотому крыльцу
бросила тропку под ноги ему, герою и подлецу.
Говори. Что ты хочешь сказать? Не о том ли, как шла
Городскою рекою баржа по закатному следу,
Как две трети июня, до двадцать второго числа,
Встав на цыпочки, лето старательно тянется к свету,
Как дыхание липы сквозит в духоте площадей,
Как со всех четырех сторон света гремело в июле?
А что речи нужна позарез подоплека идей
И нешуточный повод - так это тебя обманули.
II
Слышишь: гнилью арбузной пахнул овощной магазин,
За углом в подворотне грохочет порожняя тара,
Ветерок из предместий донес перекличку дрезин,
И архивной листвою покрылся асфальт тротуара.
Урони кубик Рубика наземь, не стоит труда,
Все расчеты насмарку, поешь на дожде винограда,
Сидя в тихом дворе, и воочью увидишь тогда,
Что приходит на память в горах и расщелинах ада.
III
И иди, куда шел. Но, как в бытность твою по ночам,
И особенно в дождь, будет голою веткой упрямо,
Осязая оконные стекла, программный анчар
Трогать раму, что мыла в согласии с азбукой мама.
И хоть уровень школьных познаний моих невысок,
Вижу как наяву: сверху вниз сквозь отверстие в колбе
С приснопамятным шелестом сыпался мелкий песок.
Немудрящий прибор, но какое раздолье для скорби!
IV
Об пол злостью, как тростью, ударь, шельмовства не тая,
Испитой шарлатан с неизменною шаткой треногой,
Чтоб прозрачная призрачная распустилась струя
И озоном запахло под жэковской кровлей убогой.
Локтевым электричеством мебель ужалит - и вновь
Говори, как под пыткой, вне школы и без манифеста,
Раз тебе, недобитку, внушают такую любовь
Это гиблое время и Богом забытое место.
V
В это время вдовец Айзенштадт, сорока семи лет,
Колобродит по кухне и негде достать пипольфена.
Есть ли смысл веселиться, приятель, я думаю, нет,
Даже если он в траурных черных трусах до колена.
В этом месте, веселье которого есть питие,
За порожнею тарой видавшие виды ребята
За Серегу Есенина или Андрюху Шенье
По традиции пропили очередную зарплату.
VI
После смерти я выйду за город, который люблю,
И, подняв к небу морду, рога запрокинув на плечи,
Одержимый печалью, в осенний простор протрублю
То, на что не хватило мне слов человеческой речи.
Как баржа уплывала за поздним закатным лучом,
Как скворчало железное время на левом запястье,
Как заветную дверь отпирали английским ключом...
Говори. Ничего не поделаешь с этой напастью.
1987
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
