Она служила женщиной в собственном храме.
Это было непросто: надо вымыть все рамы,
Сломать перегородки и стены
Системы.
Крышу… о, крыша! Ты вечно дырява,
О ней говорят «с приветом дама»,
Но в прорехах светятся звёзды
И дом, милый дом. Хэппи бёздэй.
Она уже почти забыла о первом муже,
С трудом отогрела пальцы от смертной стужи.
Выжила, выложила ещё один витраж
В заплёванных и отмытых рамах. Кураж.
Искала снова в свой храм жреца,
Всем были открыты двери, и музыка из серии
Лам-ца-дри-ца-ца.
Приходили разные, кто с добром, кто так
Заглянуть на часок, в грязных сапогах
С видом хозяина, а у самого за душой
Полпачки доли да павлиний хвост большой.
Она в дверях встречала каждого,
Проводила внутрь, они ходили важно,
Оценивали недвижимость цепким глазом
И хотели всё и разом.
Она говорила, что всё отдаст даром
И заглядывала в щёлочки-глаза:
Будешь ли служить на образа?
А он так: — А чем заплатишь за службу?
И получив всё, что хотел, уходил недужно.
И она снова мыла пол со вздохом,
Сажала цветы, мыла рамы. Плохо
Когда нет хозяина в храме.
Да где ж его взять?
Были и те, кто из храма хотели сделать гостиницу,
Задерживались подольше, с гостинцами,
Обещали безбедность и пир на весь мир.
Один курил, второй – вампир…
Она ежедневно писала Богу
Кровью на песке и в жёлтой тоске
Смотрела, как засасывает жертву песок,
И потом под кроватью находила носок,
Оставшийся от нахлебника или вора.
И снова обречённо мела горы сора…
Ночью она выходила из крошечной дыры,
Взлетала на крышу, где только кошки и комары
Смотрят на звёзды, и творила новые миры
Взмахами тонких ресниц –
Тиц-тиц.
Чуть наклонив голову набок, так надо,
Слушала шёпот времени и шелест новых Вселенных
И взглядом мысли читала следы явленных,
Тихая истина слетала с её уст.
А Храм до сих пор пуст…
Она утомительно вечная, а хотела человечьего:
Не вселенской, а обычной любви кого-то широкоплечего.
Маленькой такой, пусть не выросшей, но хорошей,
Чтоб уткнуться лбом и ласковой кошкой
Мурлыкать сказки на ушко и выдавать секреты
Жизни.
Просто для того, чтобы портреты
На стенах храма не сошли с ума от кошмара,
Творимого за его пределами…
"Скоро тринадцать лет, как соловей из клетки
вырвался и улетел. И, на ночь глядя, таблетки
богдыхан запивает кровью проштрафившегося портного,
откидывается на подушки и, включив заводного,
погружается в сон, убаюканный ровной песней.
Вот такие теперь мы празднуем в Поднебесной
невеселые, нечетные годовщины.
Специальное зеркало, разглаживающее морщины,
каждый год дорожает. Наш маленький сад в упадке.
Небо тоже исколото шпилями, как лопатки
и затылок больного (которого только спину
мы и видим). И я иногда объясняю сыну
богдыхана природу звезд, а он отпускает шутки.
Это письмо от твоей, возлюбленный, Дикой Утки
писано тушью на рисовой тонкой бумаге, что дала мне императрица.
Почему-то вокруг все больше бумаги, все меньше риса".
II
"Дорога в тысячу ли начинается с одного
шага, - гласит пословица. Жалко, что от него
не зависит дорога обратно, превосходящая многократно
тысячу ли. Особенно отсчитывая от "о".
Одна ли тысяча ли, две ли тысячи ли -
тысяча означает, что ты сейчас вдали
от родимого крова, и зараза бессмысленности со слова
перекидывается на цифры; особенно на нули.
Ветер несет нас на Запад, как желтые семена
из лопнувшего стручка, - туда, где стоит Стена.
На фоне ее человек уродлив и страшен, как иероглиф,
как любые другие неразборчивые письмена.
Движенье в одну сторону превращает меня
в нечто вытянутое, как голова коня.
Силы, жившие в теле, ушли на трение тени
о сухие колосья дикого ячменя".
1977
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
