|
Я не понимаю, к чему заниматься злословием. Если хочешь насолить кому-либо, достаточно лишь сказать о нем какую-нибудь правду (Фридрих Ницше)
Бред
Все произведения Избранное - Серебро Избранное - ЗолотоК списку произведений
Доставал до неба мальчик непоседа | ***
Знают теперь пенсионеры и школьники,
Что России мешает только одно -
ВеликоХАМское иго чиновников,
Опуская русский народ на дно!
***
Слава Богов сказал:"В России создан только один настоящий и постоянно действующий рынок - невольничий."
***
Скрытая цитата из Гоголя:
В Москве:
куда бы ни пошел,
обязательно выйдешь
на остановку
общественного транспорта,
или к выходу метро...
Зачем ходить по Москве,
когда тебя любое колесо
куда надо довезет!?
***
Доставал до неба
Мальчик непоседа,
Ведь сидел удобно
На плечах у деда!
***
Куда ты бредешь жизнью влекомый
В пусто-порожней стране.
Я слышу с неба голос знакомый,
Что смерть в другой стороне!
***
из старой записей о прозе А.Кузьменкова
Все герои повестей Александра Кузьменкова каждый день бытия испытывают черепно-мозговую драму. Отсюда постоянное хождение по краю этого света, откуда легко соскользнуть в бытие небытия.
***
калитку сада
распахнул ветер, пустив
листву по миру
***
хмурое небо
тяжко ползут облака
хуДОЖДЬники!
Поэт начиняет поэзию собственным Я, которое совпадает или не совпадает с Я читающего. Если совпадает, то всё у поэта кажется разумным, если нет, то глупостью...И тогда приходит критик и своим Я растаптывает пиита. И это независимо от того при каком строе или системе живет поэт.А поэт живет при любом режиме, но каждый режим погибает без поэта.
***
Небо ночное
Зарастает звёздами до
Макушки сада
Болтливая русская литература приучила отечественного любителя словесности к большим формам. Поэтому, регулярно читающие не воспринимают поэтическую речь, если в ней мало слов. Хотя, как мне кажется, зачастую поэзия сосредоточена в лаконичной и емкой речи, которую предложили японцы – хайку. В начале ХХ века трехстишия стали проникать в русскую литературу, но к поэтическим миниатюрам не готовыми оказались не столько читатели, сколько поэты, которым было тесно на крохотном поле в семнадцать слогов. В результате тяга к поэмам, романный стиль мышления надолго затормозил приход в русскую поэзию трехстишия.
И только за последние годы хайку стала законным жанром отечественной литературы, доказав, что и в трех строчках можно много поведать о человеке и окружающем его мире. Поэты, а следом за ними и читатели, научились в семнадцати слогах трехстиший выстраивать кристаллическую решетку своего внутреннего мира, создавая из местного масштаба повседневности события мирового значения. Русские хайку, как наброски бытия, насытили формулу бытия новым смыслом и новыми чувствами.
В Братске немало людей, которые ценят хайку, и рассмотрели в них новую перспективу современной литературы. Пятого января 1999 года мы собрались вместе и создали клуб любителей хайку, имея ввиду, что сочинитель и читатель трехстиший выступает в одном лице. Почти за десять лет работы клуба мы провели немало заседаний, издали сборник «Эпоха снегопада», специальные выпуски газет «Стихобразие» и «Откровение», которые были тепло встречены критиками. Публиковались хайку братчан в альманах «Тритон» (Москва), «Среда поэтов» (Нижний Новгород), «Мансарда» (Санкт-Петербург), «Пигмалион» (Казахстан), в сетевых изданиях «Лягушатник», «Улитка» и «Головастик». Члены клуба стали победителями во всероссийском конкурсе русского хайку, который провела газета «АиФ» и посольство Японии. По его итогам некоторые работы были широко представлены в печати и в сети, затем вошли в антологию «Сквозь тишину» (Санкт- Петербург), которая вышла в свет в 2006 году.
И нынче у русской поэзии немного читателей. Кто пытается сочинять стихи, тот чаще всего читает других. Но я все же надеюсь, что время забвения должно когда-то завершиться. И путь бесславия поэзии надо пройти, чтобы, когда слово поэта снова призовет читатель, поэты могут сказать – мы здесь, мы всегда были с вами!
И хватит клочка
Неба – даже в клеточку-
Стихам хорошим! | |
| Автор: | vvm | | Опубликовано: | 15.05.2017 01:11 | | Просмотров: | 3346 | | Рейтинг: | 0 | | Комментариев: | 0 | | Добавили в Избранное: | 0 |
Ваши комментарииЧтобы оставить комментарий необходимо авторизоваться |
Тихо, тихо ползи,
Улитка, по склону Фудзи,
Вверх, до самых высот!
Кобаяси Исса
 Авторизация Камертон
М. Б.
Провинция справляет Рождество.
Дворец Наместника увит омелой,
и факелы дымятся у крыльца.
В проулках - толчея и озорство.
Веселый, праздный, грязный, очумелый
народ толпится позади дворца.
Наместник болен. Лежа на одре,
покрытый шалью, взятой в Альказаре,
где он служил, он размышляет о
жене и о своем секретаре,
внизу гостей приветствующих в зале.
Едва ли он ревнует. Для него
сейчас важней замкнуться в скорлупе
болезней, снов, отсрочки перевода
на службу в Метрополию. Зане
он знает, что для праздника толпе
совсем не обязательна свобода;
по этой же причине и жене
он позволяет изменять. О чем
он думал бы, когда б его не грызли
тоска, припадки? Если бы любил?
Невольно зябко поводя плечом,
он гонит прочь пугающие мысли.
...Веселье в зале умеряет пыл,
но все же длится. Сильно опьянев,
вожди племен стеклянными глазами
взирают в даль, лишенную врага.
Их зубы, выражавшие их гнев,
как колесо, что сжато тормозами,
застряли на улыбке, и слуга
подкладывает пищу им. Во сне
кричит купец. Звучат обрывки песен.
Жена Наместника с секретарем
выскальзывают в сад. И на стене
орел имперский, выклевавший печень
Наместника, глядит нетопырем...
И я, писатель, повидавший свет,
пересекавший на осле экватор,
смотрю в окно на спящие холмы
и думаю о сходстве наших бед:
его не хочет видеть Император,
меня - мой сын и Цинтия. И мы,
мы здесь и сгинем. Горькую судьбу
гордыня не возвысит до улики,
что отошли от образа Творца.
Все будут одинаковы в гробу.
Так будем хоть при жизни разнолики!
Зачем куда-то рваться из дворца -
отчизне мы не судьи. Меч суда
погрязнет в нашем собственном позоре:
наследники и власть в чужих руках.
Как хорошо, что не плывут суда!
Как хорошо, что замерзает море!
Как хорошо, что птицы в облаках
субтильны для столь тягостных телес!
Такого не поставишь в укоризну.
Но может быть находится как раз
к их голосам в пропорции наш вес.
Пускай летят поэтому в отчизну.
Пускай орут поэтому за нас.
Отечество... чужие господа
у Цинтии в гостях над колыбелью
склоняются, как новые волхвы.
Младенец дремлет. Теплится звезда,
как уголь под остывшею купелью.
И гости, не коснувшись головы,
нимб заменяют ореолом лжи,
а непорочное зачатье - сплетней,
фигурой умолчанья об отце...
Дворец пустеет. Гаснут этажи.
Один. Другой. И, наконец, последний.
И только два окна во всем дворце
горят: мое, где, к факелу спиной,
смотрю, как диск луны по редколесью
скользит и вижу - Цинтию, снега;
Наместника, который за стеной
всю ночь безмолвно борется с болезнью
и жжет огонь, чтоб различить врага.
Враг отступает. Жидкий свет зари,
чуть занимаясь на Востоке мира,
вползает в окна, норовя взглянуть
на то, что совершается внутри,
и, натыкаясь на остатки пира,
колеблется. Но продолжает путь.
январь 1968, Паланга
|
|
