Ты была моим врагом и не сдавалась,
я говорил: «Давай убью тебя и будет весело».
Ты отвечала: «Завари на ужин малость,
сегодня мы ждём в гости профессора».
Вечером приходил профессор, кандидат наук,
шепелявил утробным голосом, что
есть статья и человек человеку друг.
Потом ушёл босиком в твоём демисезонном пальто.
В прихожей остался висеть клетчатый фрак
и толстая трость с набалдашником.
Ты взяла с полки томик «Борис Пастернак»,
я из-под дивана автомат Калашникова –
силы неравны, из укрытий – бутылка «Псоу».
Ты идёшь на кухню и варишь малость,
в дверь звонит профессор, заходит, говорит мне: «Ноу».
Сидим, пьём на троих, кого-то из нас не осталось –
показалось, что профессор ушёл,
присмотрелся получше, меня нет.
Вы остались наедине пить крюшон,
мою застрявшую тень закатали в цемент,
кто я теперь без тени, даже у сомнений они есть.
Вернулся босиком в твоём демисезонном пальто,
внутри страдала беременностью месть.
Вы сидели вместе, профессор играл Бельмондо,
голосом Гамлета я спросил: «Где тень моя?».
Профессор ответил: «У отца».
Мне не жалко было свинца,
сквозь череп профессора были видны твои растения.
Ты взяла череп профессора
и томно прозвучала: «Быть или не быть, вот в чём вопрос».
Я понял – нужно уходить –
над головой кружили мессеры,
бутылка «Псоу» катилась коту под хвост.
Здесь когда-то ты жила, старшеклассницей была,
А сравнительно недавно своевольно умерла.
Как, наверное, должна скверно тикать тишина,
Если женщине-красавице жизнь стала не мила.
Уроженец здешних мест, средних лет, таков, как есть,
Ради холода спинного навещаю твой подъезд.
Что ли роз на все возьму, на кладбище отвезу,
Уроню, как это водится, нетрезвую слезу...
Я ль не лез в окно к тебе из ревности, по злобе
По гремучей водосточной к небу задранной трубе?
Хорошо быть молодым, молодым и пьяным в дым —
Четверть века, четверть века зряшным подвигам моим!
Голосом, разрезом глаз с толку сбит в толпе не раз,
Я всегда обознавался, не ошибся лишь сейчас,
Не ослышался — мертва. Пошла кругом голова.
Не любила меня отроду, но ты была жива.
Кто б на ножки поднялся, в дно головкой уперся,
Поднатужился, чтоб разом смерть была, да вышла вся!
Воскресать так воскресать! Встали в рост отец и мать.
Друг Сопровский оживает, подбивает выпивать.
Мы «андроповки» берем, что-то первая колом —
Комом в горле, слуцким слогом да частушечным стихом.
Так от радости пьяны, гибелью опалены,
В черно-белой кинохронике вертаются с войны.
Нарастает стук колес, и душа идет вразнос.
На вокзале марш играют — слепнет музыка от слез.
Вот и ты — одна из них. Мельком видишь нас двоих,
Кратко на фиг посылаешь обожателей своих.
Вижу я сквозь толчею тебя прежнюю, ничью,
Уходящую безмолвно прямо в молодость твою.
Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.
И отныне, надо думать, хорошее впереди.
Как в былые времена, встань у школьного окна.
Имя, девичью фамилию выговорит тишина.
1997
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
