Человек несет в душе своей яркое пламя, но никто не хочет погреться около него; прохожие замечают лишь дымок, уходящий через трубу, и проходят своей дорогой
Еду в другой город. Уезжаю. Бегу от смертей. От неустроенного быта в полуразвалившейся квартире. От затхлости и никчёмности каждого нового дня. Убегаю от бывшего себя. Успеть бы на автобус, а там:
Не протирай окно, не суетись! -
не всё ль равно, куда бежит автобус?
Закрой глаза и выцветшую высь
окрась мечтой, поэту уподобясь…
Автобус бежит верной дорогой. Единственной. Несёт меня в своём хромированном теле навстречу однотипным многоэтажкам и изрыгнёт из себя через шесть часов, так и не переварив. Потому что в венах моих сегодня – вместо крови – текут стихи. Такие же солоноватые. Загустевшие. Пронзительно шепчущие о любви к миру, об окружающих меня людях и о той единственной женщине, которая меня непременно спасёт своим добрым и светлым существованием.
Растворится автобус в поэзии Филиппа Пираева. Захлебнётся в волне лиричности и молитвенности слов. Нет, не переварить ему эту музыку. Так пусть он просто катится меж лугов:
…Давай не знать, что кроется во мгле,
за ширмою витиеватых линий.
Не гасло б солнце в лобовом стекле -
и пусть на боковых камлает иней.
Я прикрываю глаза, откидываю голову на сиденье и вслушиваюсь в мерное гудение двигателя. Соседка слева бешено разговаривает по мобильному телефону. Выясняет у абонента-тетери на живом великорусском языке, почему он до сих пор не чешется по поводу каких-то там продаж:
…и надо рывком бы да так чтоб оглохла заря
да так чтобы молнией в тучах копья наконечник
но странная хворь навалилась на богатыря
но душит и вяжет дурман карачаровских печек…
Печки – это актуально. Сидение моё располагается прямо под печкой. Чувствую себя нагрешившим пассажиром, попавшим в автобусный ад. Поджарка места пониже спины происходит успешно. И я, как дополнительную экзекуцию к основной, принимаю на слух потрескивание сухих поленьев языка очаровательной соседки:
…молитвою матерной шар потешая земной
юзя меж холопским ярмом и державною спесью
всей в тундру неверия лагерем вмёрзшей страной
кукуем на рынках и стонем бурлацкую песню…
Боговодитель, видимо вняв моим молитвам, включает в салоне телевизор. Переводчик голосом Коклюшкина передаёт мне суть высокоинтеллектуального диалога робота-полицейского с афроамериканцем, подторговывающим наркотой. Начало очень захватывающее. На одно слово – по нескольку выстрелов, и в заключение – очень даже красочный взрыв. Синема – гейм овер?:
…и словно кино из под пляшущих смотрим бровей
как даже сценарным лобзанием не удостоив
толкает знамёна и храмы пахан соловей
за тридцать гринов и довесок форматных ковбоев…
Под сладкие трели искорёженного механизма на экране проваливаюсь вместе с передним правым колесом автобуса в колдобину сна. Во сне город меня не отпускает. Я опаздываю на троллейбус, чтобы доехать до автобуса. Город хохочет открывающейся и закрывающейся массивной дверью Оперного Театра, а киоск Роспечати тонко ей подхихикивает дребезжащими от ветра стёклами. Вся скопившаяся тоска гранитного Владимира Ильича обрушивается на меня:
Сачком циклона накрытый,
желаний лишён мирских,
весь город лежит корытом
под сточной трубой тоски…
Слава тебе Господи, просыпаюсь… Медленно, ещё не до конца осознавая где я, открываю глаза и вперяю взгляд на спинку сидения перед собой. Взгляд скользит по сеточке, куда удобно ставить бутылки с питьём. Лениво размышляю, достать ли минералку из пакета, и опять на лесном повороте качаюсь в дрёму. Но уже приятную.
Резкий толчок. Просыпаюсь уже окончательно:
…мигрень пробужденья от грёз тяжелее похмелья
и горше полыни над верой вчерашнею смех
оно бы нехило мессиею или емелей
да жаль вифлеемов и щук не хватает на всех…
Пятиминутная остановка. Можно выйти, покурить. Размять затёкшие члены. Поглазеть на обочину и не досыпанный по краям дороги гравий. Он так сочно переливается под солнечными лучами, что кажется – какой-то автостроительный олигарх рассыпал изумруды.
Вдоль дороги тянутся поля. Дальше лес. Как же хочется из стальной этой коробки вырваться на волю. Брести по полю к лесу и ни о чём не думать:
…До веры – прочитать лесов апокриф
и пред неопалимой тишиной
склониться в поле, шляпу сняв и обувь,
до мудрости дослушаться земной…
Все садятся на свои места. Скольжение по асфальту продолжается. В салоне водителя, чуть выше лобового стекла, мерцают электронные ходики. Если им верить – путь наш продолжается около трёх часов. Но верить не хочется. Потому что катится по дороге вся моя жизнь. Хотя, почему её и не уложить в эти три часа?
Ах, время, время:
…Это - время, расплескавшее по лицам
сеть морщин - дождями вымытых каналов.
Это - право быть бесправным, погрузиться
с летом в Лету, в ретро ветра. Это - "a la
prima" жизнь - кокетка в зеркале мольберта -
светофоров гамму влившая в этюды.
Над гордыней суд, немыслимость обета
не мечтать и флейты лёгкая простуда…
Начинает темнеть. Откидываю занавесочку и вглядываюсь в могучие ели, близко-близко мелькающие перед глазами. Дорога стала совсем узкой, тряской. Мы мчимся по лесу. Небо очень ясное. Почти прозрачное. Совсем вдалеке, почти у горизонта, плывут две пушинки. Такие осязаемо лёгкие. Ещё мгновение – и они совсем растворятся в воздухе или осыплются вербной и тополиной ватой.
Перевожу взгляд на противоположное окно. С того края небо начинает тлеть и в несколько минут, раздуваемое ветрами, уже вовсю полыхает.
Раскалённый диск, сделав своё дело, медленно уходит под землю:
Бьёт закат прямой наводкой
по озёрным зеркалам,
тополям и дачным соткам,
прилепившимся к холмам…
Вот и пригород Зеленограда. Дачи действительно прижимаются к холмам. Но от закатных лучей им не спастись. А наверху у исчезающего солнца небесные дела принимает месяц. Немножко потёртый, кривой, несуразный. Не проснулся ещё. Сонно потягивается. Озирается. Начинает расплываться. Набухать. И вот это уже и не месяц вовсе – а самая настоящая луна:
Ветер ушёл в ночное.
В паводке тишины,
словно привет от Ноя -
сольный ковчег луны.
Я смотрю на неё и думаю о любимой. Ведь как они похожи: далёкие и родные…
Я бегу от бывшего себя. Уезжаю от одиночества и тоски. Туда – где умеют любить. Где жертвуют собой ради другого. Где совершенно бескорыстно приходят на помощь. Где верят и чувствуют в тысячи раз тоньше и острее. Где знают, что только доброта и любовь спасёт не только весь мир, но прежде всего – самих себя.
Я уезжаю в завтрашний день, где точно будет всё хорошо:
На три октавы выше, чем "люблю",
щедрей костра, чувствительней, чем нервы,
чтоб жизнь и боль чужую - как свою,
и поцелуй стотысячный - как первый!
Сквозь осень и перроны - без гроша,
за парусом и птицами - стихами!
пытливей, чем бессонная душа,
доверчивей, чем детское дыханье.
От красоты пьянее, чем лоза,
по злу - прощеньем; бури - как удачу.
Скупая на щеке времён слеза...
и на надежду - вечности богаче!
На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.
Быстрокрылых ведут капитаны,
Открыватели новых земель,
Для кого не страшны ураганы,
Кто изведал мальстремы и мель,
Чья не пылью затерянных хартий, —
Солью моря пропитана грудь,
Кто иглой на разорванной карте
Отмечает свой дерзостный путь
И, взойдя на трепещущий мостик,
Вспоминает покинутый порт,
Отряхая ударами трости
Клочья пены с высоких ботфорт,
Или, бунт на борту обнаружив,
Из-за пояса рвет пистолет,
Так что сыпется золото с кружев,
С розоватых брабантских манжет.
Пусть безумствует море и хлещет,
Гребни волн поднялись в небеса,
Ни один пред грозой не трепещет,
Ни один не свернет паруса.
Разве трусам даны эти руки,
Этот острый, уверенный взгляд
Что умеет на вражьи фелуки
Неожиданно бросить фрегат,
Меткой пулей, острогой железной
Настигать исполинских китов
И приметить в ночи многозвездной
Охранительный свет маяков?
II
Вы все, паладины Зеленого Храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонзальво и Кук, Лаперуз и де-Гама,
Мечтатель и царь, генуэзец Колумб!
Ганнон Карфагенянин, князь Сенегамбий,
Синдбад-Мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс!
А вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в темном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры
И первые люди на первом плоту!
И все, кто дерзает, кто хочет, кто ищет,
Кому опостылели страны отцов,
Кто дерзко хохочет, насмешливо свищет,
Внимая заветам седых мудрецов!
Как странно, как сладко входить в ваши грезы,
Заветные ваши шептать имена,
И вдруг догадаться, какие наркозы
Когда-то рождала для вас глубина!
И кажется — в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.
С деревьев стекают душистые смолы,
Узорные листья лепечут: «Скорей,
Здесь реют червонного золота пчелы,
Здесь розы краснее, чем пурпур царей!»
И карлики с птицами спорят за гнезда,
И нежен у девушек профиль лица…
Как будто не все пересчитаны звезды,
Как будто наш мир не открыт до конца!
III
Только глянет сквозь утесы
Королевский старый форт,
Как веселые матросы
Поспешат в знакомый порт.
Там, хватив в таверне сидру,
Речь ведет болтливый дед,
Что сразить морскую гидру
Может черный арбалет.
Темнокожие мулатки
И гадают, и поют,
И несется запах сладкий
От готовящихся блюд.
А в заплеванных тавернах
От заката до утра
Мечут ряд колод неверных
Завитые шулера.
Хорошо по докам порта
И слоняться, и лежать,
И с солдатами из форта
Ночью драки затевать.
Иль у знатных иностранок
Дерзко выклянчить два су,
Продавать им обезьянок
С медным обручем в носу.
А потом бледнеть от злости,
Амулет зажать в полу,
Всё проигрывая в кости
На затоптанном полу.
Но смолкает зов дурмана,
Пьяных слов бессвязный лет,
Только рупор капитана
Их к отплытью призовет.
IV
Но в мире есть иные области,
Луной мучительной томимы.
Для высшей силы, высшей доблести
Они навек недостижимы.
Там волны с блесками и всплесками
Непрекращаемого танца,
И там летит скачками резкими
Корабль Летучего Голландца.
Ни риф, ни мель ему не встретятся,
Но, знак печали и несчастий,
Огни святого Эльма светятся,
Усеяв борт его и снасти.
Сам капитан, скользя над бездною,
За шляпу держится рукою,
Окровавленной, но железною.
В штурвал вцепляется — другою.
Как смерть, бледны его товарищи,
У всех одна и та же дума.
Так смотрят трупы на пожарище,
Невыразимо и угрюмо.
И если в час прозрачный, утренний
Пловцы в морях его встречали,
Их вечно мучил голос внутренний
Слепым предвестием печали.
Ватаге буйной и воинственной
Так много сложено историй,
Но всех страшней и всех таинственней
Для смелых пенителей моря —
О том, что где-то есть окраина —
Туда, за тропик Козерога!—
Где капитана с ликом Каина
Легла ужасная дорога.
При полном или частичном использовании материалов гиперссылка на «Reshetoria.ru» обязательна. По всем возникающим вопросам пишите администратору.
Дизайн: Юлия Кривицкая
Продолжая работу с сайтом, Вы соглашаетесь с использованием cookie и политикой конфиденциальности. Файлы cookie можно отключить в настройках Вашего браузера.
